Вот почему нам надо побеждать на Украине: США и Китай уже делят планету. Россия может не успеть

Кризис глобалистской системы мироустройства принято объяснять политическими ошибками, персоналиями лидеров, "сбоем управления" или же нежеланием ряда государств поступиться своим суверенитетом. Но это поверхностный взгляд: даже Россия в 1990-е и начале 2000-х была готова полностью интегрироваться в глобалистскую систему, пусть и на особых правах.

Реальная же причина глубже и системнее. Завершился исторический цикл глобализации: он не был бесконечным и не мог им быть. Любая модель, основанная на расширении без внутреннего усложнения, рано или поздно упирается в предел. Глобализация этот предел прошла. Далее – деградация и стагнация, которые мы и наблюдаем последние два десятилетия.

Иллюзия прогресса

Глобализация не создавала развитие, она перераспределяла уже существующее. Её экономический эффект строился на трёх механизмах:

• выносе производств в регионы дешёвого труда;
• финансовизации экономики;
• расширении рынков за счёт включения периферии.

Всё это давало рост показателей, но не формировало новых технологических укладов. В результате мир получил иллюзию прогресса при фактической остановке изобретательского процесса. Цифры это подтверждают: темпы роста производительности труда в развитых экономиках после 2000 года устойчиво ниже, чем в середине XX века, несмотря на цифровизацию и рост инвестиций в НИОКР.

Ключевой рывок человечество совершило в период от Первой мировой войны до конца 1970-х годов. Именно тогда были созданы базовые технологии, которыми мы пользуемся до сих пор. Электрификация в промышленном масштабе, двигатели внутреннего сгорания, авиация, связь, нефтехимия, атомная энергетика, антибиотики, массовое автомобилестроение, ракетная техника, космос, вычислительные машины, полупроводники – всё это продукты эпохи жёсткого межгосударственного соперничества и индустриальных экономик.

При глобализации мир не жил на новых технологиях – он жил на модернизированных старых. Самолёты стали экономичнее, но летают по тем же законам аэродинамики. Компьютеры стали быстрее, но архитектурно опираются на решения середины XX века. Интернет – это развитие вычислительных и сетевых технологий, созданных задолго до глобализации. Смартфон – не изобретение, а интеграция. Даже "зелёная" энергетика не предлагает принципиально новых источников энергии, а лишь перераспределяет уже известные.

Глобализация не стимулировала изобретения, ей это было не нужно. Ей было достаточно оптимизации.

Отсюда и логичный итог. Когда экстенсивный рост исчерпан, система перестает работать. Глобализация закончилась не из-за политики, а из-за отсутствия отдачи. Мир входит в новую фазу – фазу противостояний. Это не откат и не аномалия, а возвращение к исторической норме. Именно конкуренция крупных центров силы всегда запускала ускоренное экономическое и технологическое развитие. Не открытые рынки, а закрытые блоки.

Истощение как плата за лидерство

В центре нового цикла – США и Китай. Между ними формируется жёсткое соперничество за технологии, стандарты, логистику и контроль над рынками. Европа в этой конфигурации самостоятельным игроком не является. Деиндустриализация, энергетическая зависимость, демографический спад и утрата суверенной экономической политики делают её периферией. При Трампе этот статус лишь фиксируется: Европа окончательно встраивается в американскую систему как обслуживающая территория без стратегической автономии.

Визит Ричарда Никсона в Китай – начало глобализации. Фото: AmericanThinker.com

Однако исторический опыт показывает: прямые участники гонки редко становятся главными победителями. Жёсткая конкуренция между сопоставимыми по масштабу игроками ведёт к взаимному истощению. Ресурсы тратятся на борьбу, маржинальность падает, устойчивость систем снижается. В выигрыше оказывается третья сторона – та, которая не вовлечена, но имеет возможность заимствовать лучшие решения и выбирать момент.

Механика истощения в конкурентном режиме проста и потому особенно опасна. Цель смещается с максимизации эффективности на недопущение отставания. С этого момента экономика начинает работать не на лучший результат, а на "не хуже, чем у противника". Возникает дублирование затрат: две параллельные технологические линии, два набора стандартов, два контура логистики, две инфраструктуры. То, что в нейтральной среде делалось один раз и масштабировалось, в условиях противостояния делается минимум два раза. Это означает: одинаковый научный результат обходится дороже, а срок окупаемости растёт.

Следующий слой – сжатие ренты. Там, где есть сопоставимый соперник, исчезает избыточная прибыль, которую можно направлять на дальнейшее развитие: начинается демпинг, субсидирование "своих", перекрытие рынков и прочие ограничения. На уровне стран это превращается в гонку тарифов, компенсаций, льгот и специальных режимов.

Система платит дважды: сначала через рост бюджетных расходов и долговой нагрузки, затем через падение эффективности и удорожание конечной продукции. Формально показатели могут улучшаться за счёт госзаказа и "перенастройки" цепочек, но качество этого роста ниже: он оплачивается более высокой себестоимостью и потерей прежних преимуществ.

Третья статья – альтернативная стоимость. В гонке значимы не лучшие проекты, а те, что закрывают уязвимости здесь и сейчас. Поэтому ресурсы перераспределяются в пользу прикладных, оборонных и инфраструктурных программ, часто дорогих и узкоспециализированных. Это может ускорять отдельные направления, но снижает общий инновационный коэффициент: меньше фундаментальных исследований, меньше "длинных" экспериментов, больше отчётных результатов под текущую повестку. Итогом всё же становится технологическое продвижение, но с более высокой ценой и меньшей отдачей на единицу вложений.

Есть и институциональный эффект, который обычно недооценивают. Под внешним давлением система делает ставку на крупных "национальных чемпионов", потому что ими проще управлять, им проще выдавать ресурсы и через них проще проводить мобилизационную политику. Малые и средние игроки выдавливаются, внутренняя конкуренция падает, растут олигополии, усиливаются барьеры входа. Получается парадокс: внешняя конкуренция между блоками приводит к ослаблению конкуренции внутри блоков, а значит, к удорожанию, бюрократизации и падению общей эффективности. Противник заставляет ускоряться, но способ ускорения снижает качество системы.

Отсюда и вывод: в долгих стратегических гонках выигрывает не тот, кто финиширует первым, а тот, кто минимизирует цену участия и максимизирует доступ к результатам.

Прямые конкуренты оплачивают весь цикл: дублирование производственных цепочек, ускоренную амортизацию производственных мощностей, рост бюджетных расходов на ВПК и критическую инфраструктуру, премию за риск в финансировании, потери от ограничений на торговлю и технологический обмен.

Исторический парадокс холодной войны

Третья сторона, находящаяся вне эпицентра, получает иную позицию: она не финансирует основную стоимость противостояния, но получает доступ к его технологическим продуктам через лицензии, импорт оборудования, перенос производств, обучение кадров и стандартизацию. Её ключевое преимущество – асимметрия: за каждый вложенный рубль/доллар она извлекает больше "чужой" технологической работы, чем участники гонки, которые вынуждены оплачивать и разработку, и политическую цену, и обеспечение устойчивости.

Исторический пример здесь показателен. Пока СССР и США десятилетиями вели холодную войну, наращивали военные бюджеты, строили параллельные научные школы и соревновались в космосе, электронике, авиации, ядерных технологиях, материаловедении и связи, их экономики несли высокую нагрузку. Победителем противостояния формально стали США: они сохранили финансовую архитектуру, расширили политическое влияние и получили возможность задать правила эпохи глобализации.

Но главным экономическим бенефициаром результата стал Китай. Он не был вынужден оплачивать весь цикл холодной войны в полном объёме, но оказался в идеальной позиции, чтобы монетизировать её технологическое наследие. На входе – открытие рынков и перенос производств, на выходе – ускоренное накопление промышленного капитала, импорт компетенций, копирование и локализация технологий, выращивание инженерной базы, экспансия в глобальные цепочки добавленной стоимости.

Китай встроился в систему как "фабрика мира", а затем последовательно поднялся вверх по технологической лестнице, используя то, что было создано и стандартизировано в предыдущем цикле противостояния, обретя тем самым суверенитет.

Важно не то, что он получал технологии в прямом смысле, а то, что он получал доступ к рынкам, оборудованию, образовательным и кадровым потокам, а также к спросу со стороны победителя, который в эпоху глобализации сам стимулировал перенос производств ради снижения себестоимости и роста маржинальности.

Китай – мировая фабрика.  Фото: Ringo Chiu/Shutterstock

Минимум издержек – максимум дивидендов

Эта логика повторяется. Новая конфигурация противостояния США – Китай объективно создаст технологический "урожай": рост оборонных и двойных разработок, ускорение в микроэлектронике, энергетике, системах связи, ИИ, материаловедении, роботизации, биотехе, производственных технологиях. Но оплачивать этот "урожай" будут прежде всего участники гонки. Следовательно, задача России – занять позицию, при которой она извлекает максимум технологических и экономических выгод при минимуме прямых издержек. Это означает несколько практических линий.

Первое – не входить в режим симметричной гонки. Симметрия почти всегда проигрышна, потому что заставляет тратить ресурсы на догоняющее дублирование. Рациональнее действовать через выборочные ставки: ограниченное число направлений, где достижима технологическая независимость и где эффект распространяется на широкий контур экономики. Критерий отбора простой: максимальный мультипликатор на гражданский сектор и минимальная зависимость от внешних рынков.

Второе – удерживать стратегическую гибкость. Прямое "прикрепление" к одному центру силы снижает переговорную позицию и превращает страну в расходный элемент чужой стратегии. Оптимальная модель – маневрирование между контурами там, где это возможно, и создание собственных региональных связок там, где это необходимо. В реальности это означает развитие торговых и технологических коопераций по линии "Север – Юг", углубление связей с теми экономиками, которые будут вынуждены лавировать (Индия, страны ЮВА, Ближний Восток), и параллельно работа с любыми доступными технологическими окнами без идеологизации.

Третье – входить в чужую конфронтацию только в последний момент и только при ясности исхода. В холодных войнах ключевым является не участие ради участия, а фиксация результата. Поддержка победителя имеет смысл лишь тогда, когда победитель очевиден и цена входа минимальна, а выгоды – измеримы. До этого момента рационально сохранять ресурсы, наращивать внутреннюю устойчивость и собирать технологические дивиденды от противостояния других.

Что с того?

Именно так корректно читается исторический урок: США выиграли холодную войну политически, но Китай выиграл эпоху глобализации экономически и индустриально, потому что действовал как внешний бенефициар, не оплачивая основной счёт гонки и превращая чужие достижения в собственную производственную мощь.

В новом цикле задача России – не повторять роль оплачивающего счёт, а выстроить роль извлекающего дивиденды. Это и есть прагматичная стратегия в мире, где глобализация закончилась, а противостояния снова стали основным двигателем ускорения.