Святой дня
Симеон Псково-Печерский

Александр Дугин: Три эпистемологии - американская, европейская, русская

Александр Дугин: Три эпистемологии - американская, европейская, русская

Для русского народа тайна настолько полна, что никогда не станет явью - ни одна явь ее вместить не способна

Эпистемиология северо-американской цивилизации лишена глубины и построена на открытости, Европа же блуждает в лабиринтах сознательного и бессознательного. И только русская культура раскрывается в тайне, в неявном и апофатическом. О трех видах эпистемиологии пишет философ, главный редактор телеканала Царьград Александр Дугин.

В американской культуре вообще отсутствует измерение глубины

Наблюдения за североамериканской цивилизацией и ее сравнение с цивилизацией европейской (в ее актуальном состоянии), предложенные Жаном Бодрийяром, а также сопоставление американской и европейской культур с русской, наводят на ряд соображений относительно симметрии эпистемологий, характерной для каждой из этих цивилизаций.

Бодрийяр, подводя к тому, что именно северо-американская цивилизация полнее всего воплощает в себе Постмодерн, отмечает, что в американской культуре вообще отсутствует измерение глубины. Это имеет прямое отношение к американской "истории": с самого начала американская культура строилась на открытом дискурсе, в котором все группы переселенцев внятно и без оглядки на что бы то ни было, без обиняков высказывали вслух все, что думают, все, на чем настаивают, все, что считают правильным и разумным. У них не было необходимости соотносить свои частные (индивидуальные или групповые) требования ни с какой трансцендентальной инстанцией: ни с наследственной монархической властью, ни с аристократическими сословиями, ни с высшей фигурой религии – такой, как Папа Римский.

Жан Бодрийяр

Все в северо-американской культуре изначально было имманентным: ценности, власть, религия, философия, искусство, психология. Практически это то же самое, что отсутствие бессознательного.  Но измерение глубины (бессознательного) должно наличествовать не просто в психоаналитической структуре человека, но и в самой основе эпистемологии.

Апофатическое и катафатическое

Хайдеггер в работе "Базовые концепции метафизики" показывает, что само определение истины в логике строится на двухуровневой топике, где существует апофатическое и катафатическое сечения. Первое соотносится с молчанием, второе - со словом, высказыванием, тезисом (положением). Истиной у греков, αλήθεια, называлось состояние не-сокрытия, die Unverborgenheit, или процесс открывания сокрытого, das Verborgene. Перевод из апофатического состояния в катафатическое, всходы вещи, прорастающей из небытия (отсутствия) как зерно из земли, и составляли структуру истины, пожинаемой затем логическим мышлением, Логосом (λέγειν – изначальное значение "жать", пожинать", "жатва").

Но чтобы иметь колос, необходима почва, где зерно умирает. Она-то и составляет апофатический срез. И если истина есть открытие, то ее антитеза, ложь, есть обратный процесс – сокрытие, перевод явного в неявное, явь в навь, снова в апофатическое состояние. Эта аграрная метафора, а именно аграрные явления лежат в основе базовых понятий греческой и, соответственно, европейской философии (φυσεῖν / λέγειν - всходы / жатва - Природа / Логос), предопределяет общую эпистемологическую модель, делая оба сечения - надземное и поземное (катафатическое и апофатическое) - в равной мере необходимыми. Область сокрытия становится необходимой как зона формирования смыслов, подразумеваний, второго "ночного" уровня интерпретации, постоянно соприсутствующей первому, "дневному", рациональному, логическому уровню.

Парадокс североамериканской культуры состоит в том, что она оперирует только с верхней светлой частью этой двойной эпистемологии, эксплицитно отрицая область "подразумеваний", "вытеснений", "умолчаний". Отсюда в американской культуре такое обилие света и шума, и практически полностью отсутствует ночь и тишина.

Отсюда ее инфантилизм. Американская эпистемология полностью прагматична, поскольку все в ней развертывается в зоне явного: слова, дела, результаты, желания, последствия, оценки, сметы, расходы, прибыль – все это является "наличным", "открытым", "предъявленным". Здесь нет пространства для лжи, в ней просто нет необходимости. Но, соответственно, нет онтологического места и для истины как "несокрытия", αλήθεια. "Истина" здесь совсем другая – "truth", от староанглийского "triewð", родственного германскому "true", "верный". "Истинным" является следование, сообразование с чем-то, лояльность, преданность. Антитеза - ложь как untruth, как измена, как неверность, как отступление и отказ следовать за. Такого рода эпистемология может строиться на одном этаже.

Кульминацией такого понимания истины является бихевиоризм, который предлагает поместить все потенциальное в субъекте и объекте в черный ящик (blackboxing) и рассматривать лишь то, что является актуально фиксируемым в пространстве, расположенном между двумя полюсами – между сознанием с его содержанием и вещью с ее содержанием. Вещь есть стимул. А сознание – актор. Стимул действует на актора, актор действует в соответствии с этим. Оба явления строго фиксируемые: стимул (актуальная сторона объекта), акция/действие (актуальная сторона действующего, субъекта).

Хайдеггер

Если убрать различие между молчанием и словом, слова обессмыслятся

Это создает особое эпистемологическое поле, полностью лишенное глубины. Но, как справедливо замечает Бодрийяр, элиминация глубины делает глубокой пошлость; исключение лжи делает ложью абсолютно все высказывания; абсолютизация катафатики апофатически гасит все явленное; тотальное исключение смерти и ночи превращает всю жизнь и весь день в сплошную ночь или смерть. Если убрать различие между молчанием и словом, слова обессмыслятся. Если стереть грань между оригиналом и копией, все превратится в симулякр. Вынося бездну (нереальность) за скобки, американская ультра-плоскость становится гиперреальной и утрачивает твердую почву.

Таким образом, североамериканская эпистемология конституируется в особый полюс, настолько отличный от европейского, что термин цивилизации подходит США в полной мере и на уровне уникальной особости североамериканской гносеологии.

Европа: лабиринт игр сознания и бессознательного

По сравнению с ним европейская эпистемология при всех своих трансформациях остается двухуровневой: в ней есть и дискурс и подразумевания, поэтому истина и ложь сохраняют свое значение. Свои демократические свободы буржуазия выторговывает у аристократии и клира, она вынуждена постоянно оглядываться на носителя религиозного авторитета (клир) и решительность силы (аристократия). Буржуазия лжет, но эта ложь строится на сокрытии истины и имеет смысл только на контрасте с ней.

В Европе ни один класс, ни одна группа, ни один индивидуум не говорят от себя ясно и свободно, без оглядки. Все используют в речи сложные фигуры умолчания, аллюзии, намеки, подразумевания, двусмысленности, риторические фигуры. Это и есть европейская культура – лабиринт игр сознания и бессознательного, волевых вожделеющих стратегий тела и репрессивных карательных санкций рассудка. Европейская эпистемология основана на цензуре и избирательности. А это требует постоянной тонкой бдительности, что оттачивает аппарат намеков, ускользаний, тысячи хитростей болезненно запутанного и возведшего свою запутанность в культ рассудка.

Бодрийяр справедливо пишет о европейцах: "Мы всегда отдавали предпочтение второму уровню, уровню рефлексии, раздвоения, несчастного сознания".

Европейская эпистемология остается в плену греческой модели понимания истины даже тогда, когда она стремится от нее уйти как можно дальше и настаивает на "элиминации метафизики" и упразднении трансцендентности. Европа может лгать все больше и больше, но она не способна до конца отождествить истину с ложью, как это происходит в американской эпистемологии.

Если мы обратимся теперь к еще одной пограничной с Европой цивилизации, к русской цивилизации, мы увидим в ней еще одну эпистемологическую модель. Эта модель прямо противоположна американской, как это совершенно справедливо заметил еще Алексис де Токвиль, говоря о противоположности двух путей к мировому господству – американского и русского; американцы идут к нему через абсолютизацию свободы, русские – через абсолютизацию рабства.

Алексис де Токвиль

Русская эпистемология: "Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил"

Спроецировав эти замечания на эпистемологическую зону, можно сказать следующее: если американская культура слишком мелка, то есть абсолютно мелка, поскольку не имеет вообще измерения глубины, то русская культура слишком глубока, и она тонет в этой глубине, будучи не способной подняться на поверхность, выбраться на берег. Нечто подобное говорил в "Братьях Карамазовых" Достоевского Митя Карамазов: "Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Чорт знает, что такое даже, вот что!"

Речь идет о том, что область апофатического, подземного, неявного, молчаливого слишком живо ощущается и переживается русскими для того, чтобы иметь возможность высказаться об этом в прямолинейном суждении. Русскому кажется, что если он так поступит, то что-то нарушит в тайной гармонии вещей, возьмет на себя слишком большое непосильное бремя суда над вещами – истинно/ложно, есть/нет, тогда как все обстоит, догадывается русский, как-то намного сложнее и двусмысленнее.

Поэтому русский не доверяет на всякий случай вообще никакому высказыванию, исподволь ставя под сомнение, что истина вообще может существовать, то есть несказанное, молчание вообще может быть высказанным. Если американцы абсолютизируют день, лишая ночь легитимности, то русские, напротив, гасят дневной свет, мягко сдвигая его в сумерки подразумеваний и намеков так, что (в отличие от европейцев) уже теряют из виду тот предмет, который подразумевают и на который намекают.

Русские переходят на сторону молчания, и полностью вверяют власть всякому, кто достаточно дерзок, чтобы на нее покуситься. А дальше они начинают с ним долгую и утонченную игру в семантический саботаж его властного дискурса, спущенного волевым образом сверху, и на первый взгляд безропотно принятого снизу. Но это молчание народа, его безмолвие (о чем писал Пушкин) иронично, двусмысленно, и даже мстительно и коварно.

Тайна настолько полна, что никогда не станет явью, поскольку ни одна явь ее вместить не способна

Молчание русского народа не означает ни согласия, ни несогласия. Он хочет им сказать лишь одно: истина едва ли может быть высказана в слове; всходы важнее серпа и жнеца; тайна настолько полна, что никогда не станет явью, поскольку ни одна явь ее вместить не способна. Иными словами, если для американцев все истина, то для русских истины не существует, она невозможна онтологически. Все, что поднимается из области подразумевания, бессознательного, молчания уже есть форма лжи. И чем выше она отрывается от земли, чем выше взлетает, тем более пустой и смехотворной становится.

Для русского умный человек – это прежде всего смешной человек. Он смешон тем, что наивно полагает, что его ум способен выразить и подчинить его же собственное безумие, что день способен прогнать ночь так далеко, что она больше не посмеет вернуться. Русские ощущают, что ночь никуда не девается даже в полдень, что она здесь и ждет, что она пронизывает день множеством своих черных лучей, превращая его в дрему, в сон, в послеполуденный отдых. В эпоху Средневековой Руси, если человек не спал после плотного (или какого Бог пошлет) обеда, считалось, что он "водится с чортом". По-настоящему жить означает - как можно реже просыпаться. Отсюда идеал Успения, тихого и мирного засыпания, подготовкой к чему (тренировкой) является вся вынужденно бессонная жизнь.

Этот тип эпистемологии также парадоксален, как и североамериканский, и также самобытен. Он показывает, что Россия - это отдельная цивилизация, так как для Европы сделать столь радикальный шаг вниз, в область бессознательного также трудно, если не труднее, чем принять американский гиперреализм и трезвую гиперактивность.

Подписывайтесь на канал "Царьград" в Telegram, чтобы первыми узнавать о главных новостях и важнейших событиях дня.
Новости партнеров

Новости





Наверх