Историк Спицын не смолчал. Обратился к властям: Пора наступать

Спицын прямо говорит: к власти на Западе пришла "политическая шпана", и этот процесс стартовал вскоре после распада Советского Союза. Раньше, подчёркивает он, западные элиты всё‑таки предпочитали ставить во главе государств людей более образованных и адекватных — таких как Шарль де Голль, Франсуа Миттеран, Гельмут Коль, Гельмут Шмидт или Маргарет Тэтчер. По сравнению с нынешними британскими премьерами последняя, по словам Спицына, выглядит настоящим светочем интеллекта и государственного таланта.

Фальсификация истории, впрочем, не новость для Запада. Историк напоминает о брошюре "Фальсификаторы истории", вышедшей в 1948 году под редакцией Вячеслава Молотова тиражом 2,5 миллиона экземпляров. В ней были убедительно опровергнуты западные утверждения о роли СССР во Второй мировой войне — в том числе тезис о том, что Советский Союз якобы несёт равную с нацистской Германией ответственность за развязывание войны. Те же самые штампы, замечает Спицын, сегодня повторяются вновь и вновь.

Коллаж редакции. 

Один из главных аргументов западной историографии — обвинение СССР в совместном с Германией нападении на Польшу в сентябре 1939 года. Спицын разбирает его на фактах. Вторая мировая война началась 1 сентября 1939 года с нападения Германии и её тогдашнего военного союзника Словакии на Польшу. Словацкий корпус численностью 50 тысяч человек участвовал в этой войне в составе 14‑й армии Вермахта. Уже 2–3 сентября Франция и Великобритания, выполняя союзнические обязательства, объявили войну Германии. Возникает закономерный вопрос: почему они не поступили так же в отношении СССР, если он, как утверждают, тоже напал на Польшу?

Ответ документально подтверждён: освободительный поход Красной Армии в Восточные Кресы Польши начался лишь 17 сентября 1939 года, когда польская государственность уже рухнула. Правительства Славека Кладовского и Бека бежали из Варшавы сначала в Люблин, а затем пересекли границу с Румынией. СССР был вынужден организовать этот поход, чтобы вернуть земли Западной Украины и Западной Белоруссии, отторгнутые от Советской России по итогам Советско‑Польской войны 1920 года. Рижский мирный договор 1921 года закрепил эту потерю, хотя ещё на Версальской конференции была принята нота Керзона, очерчивавшая западную границу с Советской Россией — включая Западную Белоруссию и Западную Украину.

Anusorn Nakdee_shutterstock

Историк также подчёркивает, что СССР был последней страной, заключившей пакт о ненападении с Германией. Польша подписала такой договор ещё при Пилсудском, а за два месяца до советско‑германского соглашения аналогичные соглашения с немцами заключили Эстония и Латвия — есть фотографии, где министры иностранных дел этих стран сидят за одним столом с Риббентропом. Эти факты, подчёркивает Спицын, полностью опровергают тезис о советской ответственности за начало войны.

Однако главная проблема, считает историк, не во внешней агрессии, а во внутренней стратегической ошибке России. Мы, говорит он, играем по чужим правилам: кто‑то на Западе высказывает очередную провокацию, а мы тут же начинаем оправдываться, тем самым заведомо ставя себя в позицию проигравшей стороны в информационной войне. Вместо этого Россия должна сама задавать повестку. Например, вместо того чтобы бесконечно обсуждать, почему нас не приглашают на празднование освобождения Освенцима, нужно публиковать содержательные материалы о роли Красной Армии в освобождении Польши и концлагерей на её территории. Спицын напоминает о работе Совинформбюро во время Великой Отечественной войны: корпункты при всех посольствах активно продвигали позицию СССР в мировых СМИ. Такой подход можно использовать и сегодня — в Латинской Америке, Африке, Азии.

Особое возмущение у Спицына вызывает внутренняя информационная политика российских СМИ. Его раздражает, что в эфире бесконечно обсуждают Зеленского, словно нет других тем, историк задаётся вопросом: зачем мы играем по чужим правилам? В советское время, напоминает он, информация подавалась честно: если армия отступала, об этом говорили открыто, если побеждала — страна ликовала. Это мобилизовало народ.

Коллаж редакции.

Говоря о преподавании истории, Спицын затрагивает проблему единого учебника. В 2013 году Владимир Путин поставил задачу его создать, но вместо этого появился "историко‑культурный стандарт", над которым работали два года, хотя можно было управиться за две недели. Затем объявили конкурс, который, по словам историка, превратился в профанацию: победили сразу три учебника — из‑за коммерческих интересов издательств. В итоге рынок учебной литературы поделили между собой три издательства, а учителям предложили выбирать, по какому учебнику работать.

Реальная работа над единым учебником началась лишь при Мединском. Первоначальный вариант содержал немало ошибок, но после исправлений стал значительно лучше. Однако, подчёркивает Спицын, главная проблема не в учебниках, а в кадрах. Учитель — главный человек в школе, и хороший педагог никогда не преподаёт строго по учебнику, используя его лишь как вспомогательный материал. Историк приводит пример: однажды ему встретилась учительница истории с филологическим образованием, которую заставили пройти переподготовку. Она просто раздавала детям конспекты учебника и не делала ничего больше. Таких педагогов, по его словам, в стране немало.

Спицын считает, что история — живая наука, но важно отличать научный пересмотр оценок, основанный на новых фактах, от конъюнктурных манипуляций. Он вспоминает своего учителя, историка Аполлона Кузьмина, который мечтал, чтобы через 25–30 лет кто‑то из его учеников написал учебник, опровергающий прежние выводы — но не из‑за политической конъюнктуры, а благодаря накоплению новых аргументов и документов.

Особую озабоченность у Спицына вызывает необходимость формирования у молодёжи правильных "реперных точек" исторического сознания. В истории каждого народа есть ключевые моменты, формирующие национальный менталитет, и именно они должны преподаваться в школах. Он чётко разделяет героев и предателей: маршал Жуков — национальный герой, Сталин — лидер, выигравший тяжелейшую войну и превративший отстававшую страну в мощную индустриальную сверхдержаву. При этом историк подчёркивает: не нужно вычленять отдельные периоды отечественной истории — она едина, и трагические страницы надо не скрывать, а честно обсуждать, не смакуя их.

Спицын выражает тревогу за будущее исторической памяти: когда в школе говорят одно, в семье — другое, на телевидении — третье, у людей возникает путаница. Необходима единая, согласованная политика формирования общественного сознания. Он даже считает, что нужна цензура — не как инструмент подавления, а как защита национального иммунитета от потока фальшивок. В качестве примера он вспоминает 1990‑е годы, когда даже сотрудники КГБ, начитавшись книг Суворова, начинали верить в ложь.

По мнению Спицына, победа в информационной войне требует перехода от обороны к наступлению. Нужно не реагировать на провокации, а самим задавать повестку, опираясь на факты, документы и опыт советской информационной работы. Только так можно остановить процесс "мутагенеза сознания", уже завершившийся на Украине, и не допустить его распространения в России. История в этом контексте — не предмет академических дискуссий, а оружие в борьбе за будущее нации.