Русский пульсар. Сорок лет назад умер Владимир Высоцкий

Только 27 июля до нас – тогдашних второкурсников московского физтеха, по разным причинам оставшимся в олимпийской Москве на лето, – эта с ног сбивающая весть донеслась по оффлайн-соцсетям. "Вечёрку" мы не читали.

На следующий день я отправился на Таганку. Выметенная Москва (куда там коронавирусу – олимпийский карантин был круче) сгустилась на площадке возле театра совершенно удивительным образом. Груда цветов, портрет, прислонённый к стене, сидящая, привалившись к той же стене, и перекладывающая цветы с места на место Марина Влади в огромных чёрных очках и обтягивающих джинсах, стекло (слева от цветов), заклеенное импровизированными стихотворными некрологами, самыми разными – наивными, безграмотными, яркими, лирическими, гражданственно-диссидентскими… И вокруг люди: из бомонда (кто-то подошёл к Марине Влади и попытался её увести), трепетные московские интеллигентные барышни, студенты (как я), плачущие женщины "из народа", крепкие мужики. Мелькнула мысль – "на его похорона" собрались герои. Точнее, действующие лица его театра, его бесконечного сериала.

Я начал понимать, что такое космос Высоцкого, незадолго до его смерти.

К нам в МФТИ он приехал в марте восьмидесятого. Кто-то, очень счастливый, прорвался в концертный зал (билеты разыгрывались – по жребию – через культоргов факультетов и курсов, примерно один билет на студенческую группу). Кто-то пристроился у дверей, кто-то просочился в кинобудку. Но, в принципе, успели все – буквально на следующий день во всех общагах включились и долго не выключались катушечные магнитофоны со свежими,"первой очереди", записями концерта.

Высоцкий был, конечно, гений коммуникации – поразительная интонация, которая снесла крышу всему нашему скептическому и ироническому залу своей абсолютной искренностью (той, которую он так блестяще умел "давать" на своих концертах). Поразительное мастерство эмпатии и суггестии: тогда таких слов мы не знали, но были вынуждены ощутить, как он нравится нам и как мы нравимся ему. Один раз мы его даже удивили и чуть ли не разозлили – когда в ответ на "Говорил, ломая руки, краснобай и баламут" зал взорвался хохотом и овациями  минут на пять (ну не знал Высоцкий, что герой его песенки, Сергей Капица, читал всем нам лекции по физике). Но самое главное – та симфония, которую он для нас подобрал.

Тут вот что важно. В первый раз я услышал Высоцкого (ну как услышал – 14-летний Вася во дворе напел) в самом начале 70-х. Это был типичный блатняк: "Я однажды гулял по столице и двух прохожих случайно зашиб", а напевший Вася отрекомендовал автора знаменитым блатным певцом. Потом Высоцкого вокруг было много – и его "блатные" песенки, и его сатирические композиции, и его "зарисовки из жизни". Ну и лирика, "Кони привередливые", "Банька по белому" – непременный фон советского быта. Так получилось, что мартовский концерт 1980 года обрушил на меня не что-то новое, ранее неизвестное, а всё вместе – КОСМОС Высоцкого. Его и мой – и наш, всех, кто вокруг, – космос.

В этом космосе жили мы все. И он, Владимир Высоцкий, тоже жил в нём и был им. Не казался (каким бы ни был он искусным лицедеем, который заставлял зеков считать его сидевшим, а солдат – воевавшим), а именно был. Впитывал в себя этот космос, как в идеальную губку. И потом излучал впитанное жёсткими рентгеновскими лучами, как пульсар.

Подростковые ("Татуировочка"), блатные ("Скажи, Серёга"), шестидесятнические романтические ("Парня в горы тяни"), романсы ("Задержка рейса") – как бы ни разнились они масштабом, горизонтом, языком, – составляли единое пространство с народными его хитами ("Банька по белому", "Кони привередливые", "Купола в России кроют чистым золотом"). Были одним общим Словом с неотмирной "водой всемирного потопа" и хрустальной "Алисой в стране чудес". И – все – стояли, как на надёжном и закреплённом глубоко в земле фундаменте "Баллады о детстве" – "Час зачатья я помню неточно, значит, память моя однобока".

Балладу о детстве упоминаю не случайно. Она стала для меня (и для моего близкого тогдашнего круга) откровением – очень простым, без эпитетов и украшений, очень фактологическим, историческим – о том, кто мы и где мы живём. При всех частностях, балладных отсылках к вымышленным (или реальным) событиям, с этим всеобъемлющим критерием русскости, дающим право – с точки зрения русских – на вступление в русские: вы тоже пострадавшие, а значит, обрусевшие.

Высоцкого очень легко критиковать, опровергать, клеймить и оскорблять. "Хорошие стихи, испорченные мелодекламацией". "Не под гитару и без его голоса в них ничего не остаётся". Бабник (эх, сорока лет до митушниц не дожил). Наркоман. Самовлюблённый богемный москвич. Легализатор блатоты. Любимец быдла. Любимец еврейской интелллигенции. В общем, налетай – критикуй. А потом иди с неправильным ударением…

Интересно, что крайний абзац абсолютно подходит к описанию… да, Пушкина. Всё те же претензии – и к личности, и к жизни. Бабник. Масон-либерал-кощунник. Царский прихвостень. Плод народного мифа – тоже мне, "наше всё".

Но это не ирония и не парадокс – Высоцкий не как поэт, не как гражданин, а именно как явление сопоставим в нашей истории только с Пушкиным. Не потому, что писал и пел обо всём, что видел вокруг, не потому, что всё это пропускал через себя, а потому, что соединил это наше всё в единый, концентрированный, художественный образ. Уподобляясь, как это бывает даровано Господом, некоторым Его любимым детям – в своём творчестве Творцу.

Высоцкий – концентрат. Русский концентрат. Человеческий концентрат. Культурный концентрат.

Высоцкий – пульсар. Сжатая до ядерных плотностей нейтронная звезда, собирающая на себя потоки космического вещества и излучающая во Вселенную огромную энергию, высвобождённую этими потоками. Звезда, жертвующая собой и становящаяся точкой коллапса, точкой нулевого размера и бесконечной плоскостью. Чёрной дырой.

Высоцкий – якорь в прошлом. Потому что те, кто впустил его в себя (и кого пустил в себя он) всегда будет – так или иначе – сопереживать этому дню сорок лет назад. Но это – не беда. Потому что уже тогда он знал про будущее, а значит, никого не привязывает к месту встречи в прошлом веке. Но помогает сориентироваться в веке нынешнем.

У профессиональных игроков

Любая масть ложится перед червой.

Так век двадцатый – лучший из веков –

Как шлюха упадёт под двадцать первый.

Я думаю, учёные наврали,

Прокол у них в теории, парез:

Развитие идёт не по спирали,

А вкривь и вкось, вразнос, наперерез