Судьба писателя в Российской империи

Мы не взяли бы на себя смелость утверждать, что Российская империя была раем для литераторов; но и самым суровым режимом их существования она никогда похвастаться не могла. Самодержавие подвергло жестокой каре Радищева, это правда; однако он смог вернуться из Сибири и даже быть призван к государственным делам, ему не отрубили голову, в отличие от выдающегося французского поэта, который в своих писаниях прославил тиранию и нападал на свободу (такова была формулировка в приговоре Андре Шенье). У нас есть один повешенный поэт (Кондратий Рылеев), но самые злые ненавистники самодержавного правления не станут утверждать, будто петлею его наказали за творчество; а его выпад против Аракчеева, который казался современникам неслыханной смелостью, был инспирирован враждебной графу властной группировкой, куда входил и министр просвещения князь А.Н.Голицын, что обеспечило необъяснимую, казалось бы, невнимательность цензуры.

XIX век мягче в обращении, но и тут "отсталая" Россия не превзошла оплот республиканского прогресса: если Тургеневу и Щедрину устраивали жизненные неприятности, то и Беранже не оставляли в покое; Гоголю же, самому грозному обличителю "свинцовых мерзостей" русской жизни в глазах прогрессистов (мы можем увидеть, насколько заслужена такая репутация), не только не чинили никаких препятствий, но и устраняли их с его пути. Последующие события показали, что есть и более эффективные способы борьбы с пагубным влиянием изящной словесности на умы: М.Н.Катков лучше справился с публицистикой Герцена, нежели полицейская администрация. Но наша тема - не эффективность способов борьбы против влияния изящной словесности, а характер ее влияния. И здесь мы сталкиваемся с весьма неожиданными и часто ускользающими от глаз публики вещами.

Один известный критик назвал знаменитый роман "энциклопедией русской жизни". Посмотрим, так ли это? Есть ли в "Евгении Онегине" хоть строчка о служилом дворянстве? Очень мало - неполная строфа, которая не дает даже понять, где именно служил отец главного героя. Примерно столько же, может, чуть больше - о крестьянстве и крепостном праве. Об армии - упоминание покойного офицера, имевшего чин, который с павловских времен уже не давали. О духовенстве - вообще ничего. О школе… Это особый разговор, к которому мы еще надеемся вернуться. Суммарно это 2 страницы. Остальное посвящено исчезающе малой группе неслужащего дворянства. Таким образом, то, о чем Пушкин не писал или почти не писал, как раз и составляет энциклопедию русской жизни, и для ее познания обратиться к "Евгению Онегину" - не самое удачное решение.

Оговоримся: под жизненной правдой мы понимаем концепцию реализма, требуя типа и от характера, и от обстоятельств, - жизнь причудлива, и мало ли в ней встретится анекдотов хоть в пушкинском, хоть в гоголевском вкусе (распадающемся в свою очередь на гомеровский и босховский). Но вообще между жизнью и произведением искусства стоит мощный фильтр - писательское сознание. Оно сковано и ограниченностью жизненного опыта, и частым несоответствием писательского дарования и аналитических способностей. Легко было Белинскому называть "Онегина" энциклопедией русской жизни и видеть ее отражение в прозе Гоголя, если он сам практически не покидал своего кабинета, обладал ярким идеологическим темпераментом и черпал сведения от друзей-единомышленников?

Разумеется, эти "фильтры" могут быть изучены и описаны. Однако для знакомства с жизнью это не даст ничего, поскольку для изучения фильтра предварительно нужно изучить жизнь - это имело бы смысл, если бы литературное произведение нельзя было заменить ничем, как в случае с поэмами Гомера; но с Россией XIX века случай, к счастью, не таков. Кстати, сразу сделаем оговорку: если мы возражаем против возможности судить о жизни по ее описаниям, это ни в коей мере не означает низкую оценку рассматриваемых произведений с литературной точки зрения. Если не предъявлять неисполнимых требований и смириться с тем фактом, что в литературном творчестве мы знакомимся прямо - с сознанием автора, а со всем остальным - лишь косвенно и с искажениями любого масштаба, все встанет на свои места. Потому когда мы будем говорить о клевете, это может восприниматься лишь как моральный, но не как эстетический упрек.

Расхождение может доходить до весьма значительных размеров. Умный и многознающий наблюдатель М.Алданов в "Ульмской ночи", в частности, пишет: "Обломов - национальный русский тип", "тихая Чеховская Россия, в которой ничего не происходит". А "Сон" Нежданова в Тургеневской "Нови": "Все, все по-прежнему… И только лишь в одном - Европу, Азию, весь свет мы перегнали… - Нет, никогда еще таким ужасным сном - Мои любезные соотчичи не спали! - Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах, - В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя… - Купец, чиновник спит, спит сторож на часах, - Под снежным холодом - и на припеке зноя! - И подсудимый спит - и дрыхнет судия; - Мертво спят мужики: жнут, пашут - спят, молотят - Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья… - Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят! - Один царев кабак - тот не смыкает глаз; - И штоф с очищенной всей пятерней сжимая, Лбом в полюс, упершись, а пятками в Кавказ, - Спит непробудным сном отчизна, Русь святая…"

Стихи, скажем правду, не только довольно плохие, но и довольно лживые. Написаны они после того, как в течение 15 лет в России осуществлялись почти беспримерные по размаху реформы; таких было мало и в европейской истории, и уж, наверно, не было со времен Петра - в русской. Темп русской жизни, даже и во вторую половину царствования Александра II, был во всяком случае более быстрый, чем в Англии, в Германии, в Австрии, и если не Нежданов, то сам Тургенев, проживший полжизни за границей, мог это знать. Но он высказал общее место, господствовавшее тогда в его кругу".

Приведем другой пример: самый знаменитый русский прозаик, могущественный враг Православной Церкви и русского государства, в последнем своем романе написал о судебной ошибке и изобразил участников суда в самом неприглядном виде - что было совершенной клеветой, поскольку процент судебных ошибок у реформированного русского суда был не выше, чем в просвещенных европейских странах, - о чем свидетельствует такой авторитетный специалист, как А.Ф.Кони. Проницательный И.Ф.Анненский писал о нем: "А кто не читал таких страниц Толстого, которые просто-таки дурманят нас миражем господства над жизнью?" Слова подобраны очень точно: мы сталкиваемся с реалистичнейшим и правдоподобнейшим описанием вещей если и не фантастических, то во всяком случае больше зависимых от воззрений автора, чем от русской жизни, сталкиваемся с "дурманом" и "миражем". И читатель реагирует на словесность с позиций своего столь же и еще более ограниченного опыта и представлений о том, как эта жизнь устроена.

Впрочем, и Чехов со своей беспощадно-изощренной стратегией много говорит нам о тогдашних читательских ожиданиях, которые он чувствовал безукоризненно, но о жизни - лишь в той степени, в какой читательские ожидания являются ее частью. Бунин в свое время отмечал, что автор "Вишневого сада" ничего не знал о быте помещичьей усадьбы; но Чехову это было без надобности; достоверность изображения никак не входила в его литературную программу даже на уровне благого пожелания. Читатель русской классической литературы, составляя себе по ней представление о жизни, не имеет ни малейших шансов.

Читающий эти строки возразит: а как же Щедрин? Ведь советская жизнь так явственно отдавала городом Глуповым, и можно ли предположить, что русская, современная автору, была менее сходна с его описанием? Здесь произошло следующее. Большевики - строители советской жизни - были поклонниками Щедрина, на нем воспитывались и впитали его сатиру с материнским молоком. Они не представляли себе государственности в ином виде и незаметно для себя, выстроив ее по собственным представлениям, выстроили по Щедрину. Будучи плохим - и даже отвратительным - описателем окружающей действительности, он невольно оказался автором самосбывающегося пророчества. Он создал город Глупов сначала в уме, а потом - в жизни.