Нелепая трагедия наших безумных либерастов

Часто используемое сегодня ругательное слово "либерасты" придумал и впервые употребил наш великий историк Николай Карамзин в отношении декабристов, поднявших в 1825 году военный бунт.

Чистокровные западники, декабристы получали своё образование во всевозможных европейских "янычарских корпусах" — в масонских ложах, в иезуитских закрытых пансионах и в многочисленных прочих учебных заведениях Европы, где зачастую было немало якобинцев и вольтерьянцев. Некоторые из них учились в пансионе у аббата-иезуита Николя; воспитателем Никиты и Александра Муравьёвых был Мажье, безнравственный человек с революционными убеждениями; Анненкова образовывал в "науке бунта" ученик Руссо швейцарец Дюбуа; Кюхельбекеру и Пущину проповедовал свои якобинские идеи Бодри — брат самого Марата. Многие из декабристов, попав в Европу — "землю обетованную" нового времени, — усердно посещали различных знаменитых революционных философов и масонов. Лунин бывал у Сен-Симона, Никита Муравьёв — у Сиенса, Волконский посещал мадам де Сталь и Бенжамена Констана и т. д. Это "просвещенческое" паломничество в Европу "идеалов 89 года" — масонства, атеизма, вольнодумства, республиканства — не могло не вылиться в конфликт с исторической Россией. Слишком не похоже было отечество историческое на "отечество", вновь приобретённое. Быть может, их противоположность и привела по возвращении из Европы к столь агрессивному столкновению декабристского "янычарства" с реалиями исторической России. Образование, ими полученное, прививало множество идей, не имеющих никакого отношения к русской действительности. Декабристы не знали Россию и если и любили её, то только такую, какой её представляли сами в будущем, через призму идейных установок, полученных у разнообразнейших европейских учителей.

М. И. Муравьёв-Апостол. Фото: www.globallookpress.com

Миф о декабризме есть величайшая химера всей нашей интеллигенции, созданная тысячами пишущих и говорящих о декабризме. Это идейное знамя всего демократического движения в России, оберегаемое вот уже почти двести лет многочисленными поколениями "освободителей" России.

Всякий, кто пытается внести хоть небольшую толику разумного сомнения в "святости" образов декабристов, этих борцов с "царизмом", неминуемо подвергается "высоконаучной" брани и общественному поношению. Он совершает "святотатство" в храме интеллигенции, вторгается в "святая святых", "замарывает грязью светлые лики героев" и т. д. При такой нездоровой обстановке вокруг проблемы декабризма очень немногие пытались вносить диссонанс в процесс хорового воспевания величия дела декабристов и отдельно каждого из них.

Интеллигентский орден демократов видит в декабристах первых (по преимуществу) "освободителей", революционеров, либералов, конституционалистов — названия для них у каждой прогрессивной "лучшей части нашей интеллигенции" есть своё.

Они были зачинщики, они первые попытались поднять массу (в данном случае солдатскую) на вооружённую борьбу с исторической Верховной властью в России.

Хотя разные пугачёвы да разины уже устраивали кровавые вооружённые восстания, но это были всё же стихийные и беспоследственные события. Их трудно отнести к действиям, запланированным и осознанным, к тому же некоего "интеллигентного ядра" в этих бунтарских стихиях не было, хотя в них уже заметно влияние других традиционных сил разрушения — сектантства и инородчества. В разинщине и пугачёвщине ещё не было сплочённых групп присягоотступников из русского образованного общества. Только они одни и могли дать ту "закваску разрушения", которая подняла затем всё "тесто" недовольных в Империи. Они отыскали и воспитали это возмущение, дали ему силу идеологической скрепы, осознанности и убеждённости.

Конечно, в декабризме можно усмотреть тень или отголосок гвардейских дворцовых переворотов XVIII века; безусловным этапом на пути к декабризму было и цареубийство Павла I.

Но всё же декабризм был уже движением "нового типа" — революционным движением со стремлением к цареубийству и уничтожению всех членов Царствующего дома. Не потому, что они плохи или хороши, а по идее, по убеждению, поскольку единоличная власть в идее для них неприемлема, непонятна, ненужна, "невыносима". Декабризм — первый бунт с "философской" подкладкой, с противопоставлением историческому идеалу своего идеала "из будущего". Это было "новым" в борьбе с Верховной властью русских царей, не наблюдаемым во всевозможных бунтах и восстаниях прошлых веков.

"Массовость" — отнюдь не главное в декабристском движении, хотя идеи его заметно начинали захватывать в круг своего влияния множество людей. Декабристы носили и лелеяли в себе другой идеал — стремление воплотить умозрительно-отвлечённый идеал "счастья для всех", "освобождения", "свободы, равенства, братства".

Фото: www.globallookpress.com

"Блажен живущий иногда в будущем! Блажен живущий в мечтании!" — писал ещё Радищев. Декабристы радикально воплотили этот принцип и жили в мечтании о будущем, а во имя этих грёз убивали, лгали, клятвопреступничали.

В случае успеха декабристов погром 1917 года мог бы произойти почти на сто лет раньше. Это видно уже из "Русской правды" Пестеля, где тот намечает два начала для руководства страной: правила народности и правила благоустройства.

По первому он собирался отделить от Российской империи все народы, пользовавшиеся когда-либо политической самостоятельностью. А это как раз всё те же Польша (с малорусскими и белорусскими землями), Литва, Финляндия, Бессарабия, Грузия и другие. Трудно сказать, собирался ли Пестель "дать волю" кому-нибудь ещё, но и без того ясно, что погром Империи был бы равносилен большевицкому.

Другой политический "философ" декабризма — Никита Муравьёв — предлагал разделить Россию на 13 или 14 федеральных штатов, в каждом из которых будут свои представительные законодательные собрания. Это уже прообраз нашего времени, когда федерализм разрушает единство страны.

Пестель в "Наказе" предполагал создать в России после переворота жесточайшее полицейское государство. "Правительство Провидения" должно было, по мысли его автора, направлять всех "по пути добродетели" при постоянном содействии "приказа благочиния" (учреждения, по описанию его способов действия и целей очень похожего на ЧК времён другой диктатуры — диктатуры пролетариата), следившего за гражданами. Но "приказ благочиния" — не единственная "полицейская" структура в декабристском обществе Пестеля — стране всеобщей "свободы, равенства и братства". По мысли Пестеля, над "приказом благочиния" должна существовать ещё более властная институция — "Высшее благочиние", организованное самим диктатором декабристского правительства. Главной обязанностью этой тайной (и как бы даже не существующей для всех остальных граждан) организации была бы охрана правительства декабристов. Агенты — чиновники "Высшего благочиния" — не известны никому, кроме диктатора и его приближенных. Они бы следили за разными течениями мысли в обществе, противодействовали враждебным учениям, боролись с заговорами и предотвращали бунты против декабристского правительства.

Причём число нужных новых демократических "жандармов" для декабристского государства, высчитанное ещё в 1823 году любителем точных цифр Пестелем, равнялось 112 900.

И после таких декабристских планов мы второе столетие слышим проклятия в адрес III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (его численность при Императоре Николае Павловиче составляла от 16 до 40 чиновников).

Столь же печальная участь, а скорее всего, и ещё более страшная, постигла бы Православную Церковь в России. Декабристы "жили, — писал протоиерей, профессор Т. И. Буткевич, — атеистическими идеями тогдашней Франции... Известна революционная песня, сочинённая Рылеевым, которую обязательно пели заговорщики в конце каждого своего заседания, и в которой предназначался «первый нож — на бояр, на вельмож, второй нож — на попов, на святош»". При этом совершенно ясно, что Оптину пустынь, как и другие монастыри, разорили бы на сто лет ранее и убили бы её старчество в самом зародыше, а такие монахи, как преподобный Серафим Саровский или святитель Филарет Московский, открыли бы сонм Новомучеников уже в XIX столетии.

Оценки декабризма классиками русской культуры

Восхваление декабризма либеральной и коммунистической интеллигенцией затмевает своей тотальностью действительно трезвые оценки тех классиков русской культуры и науки, которые смотрели на 14 декабря 1825 года и его участников как на страшное и нелепое событие, произведённое незрелыми европеизированными юнцами.

Сей день, бедственный для России, — пишет князь Вяземский, — и эпоха кровавая, им ознаменованная, были страшным судом для дел, мнений и помышлений — для настоящих и давно прошедших.

(князь П. А. Вяземский. Полное собрание сочинений. Спб., 1879. Т. II. С. 96—98).

"Вот нелепая трагедия наших безумных либералистов", — с горечью восклицал Карамзин (Письмо Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву от 19 декабря 1825 года // Старина и новизна. 1897. Кн. 1). "Бог спас нас 14 декабря от великой беды; это стоило нашествия французов: в обоих случаях вижу блеск луча, как бы неземного" (Письмо Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву от 31 декабря 1825 года // Там же).

Интересно, что неизъяснимую нерешительность декабристов во время восстания отмечали многие свидетели и участники. Так, например, полковник Булатов, который должен был возглавить войска на Сенатской площади как наиболее популярный в войсках гвардии из всех декабристов, готовый к убийству Императора, два часа, по собственному признанию, стоял в двадцати шагах от Николая Павловича с двумя заряженными пистолетами и не смог произвести рокового выстрела. Как говорил Булатов, "сердце мне отказывало".

Трудно во всем течении восстания не увидеть охранительной Руки Всевышнего: многие из декабристов не смогли совершить задуманных злодеяний и убийств. Божие Провидение, твёрдая воля Императора Николая I и артиллерийская картечь подарили нам русский XIX век со всем его величием, отодвинув "России чёрный год" почти на столетие.