Болонская система: есть ли альтернатива?

Справка "Радио Кузичев": Начало Болонского процесса можно отнести к середине 70-х годов, когда советом министров Европейского Союза была принята резолюция о первой программе сотрудничества в сфере образования. В 1998 году министры образования четырех европейских стран, участвовавшие в праздновании 800-летия Парижского Университета сошлись во мнении, что сегментация европейского высшего образования мешает развитию науки и образования. Ими была подписана Сорбонская декларация.

Цель декларации заключается в создании общих положений по стандартизации европейского пространства высшего образования. Кроме того, она должна была обеспечить соответствие квалификации современным требованиям на рынке труда. Цели Сорбонской декларации были подтверждены в 1999 году при подписании Болонской декларации, в которой 29 стран выразили готовность взять на себя обязательства повысить конкурентоспособность европейского пространства высшего образования. Россия присоединилась к Болонскому процессу в сентябре 2003 года на берлинской встрече министров образования европейских стран.

Проблемы болонской системы в программе "Радио Кузичев" обсудили с профессором филологического факультета МГУ Дмитрием Ивинским.

Теперь учебное пространство оформляет чиновник

Анатолий Кузичев: Как Вы относитесь к Болонскому процессу?

Дмитрий Ивинский: Негативно. Я, собственно, никогда этого не скрывал. И негативно по многим причинам. Если можно, я их перечислю. Причина номер один заключается в том, что Болонская система занимается унификацией образования, причем такой унификацией, которая…

А.К.: Вы говорите унификация с какой-то негативной коннотацией.

Д.И.: В общем, да. Причем такой унификацией, которая фактически исключает связь научных школ и учебного процесса. Потому что когда-то в европейских университетах учебное пространство оформлял профессор. У которого, как считалось, были какие-то ученики, была какая-то научная школа. Теперь учебное пространство оформляет чиновник, представитель Министерства.

А.К.: Это часть Болонского процесса или эксцесс исполнителя – нас, то есть?

Д.И.: Нет, это часть Болонского процесса, потому, что Болонский процесс основан на существовании некоторых рамок, за пределы которых университет выходить не может. Эти рамки устанавливаются в целом для Европейского Союза и представляют собой набор формальных ограничений.

Вот это первое. Второе – вроде бы обещали, что заинтересованным лицам будет легко – или легче – перемещаться между университетами. Это плюс. Несомненный. Проблем, правда, возникает сразу две. Если везде будет одно и то же, то зачем перемещаться между университетами? Я понимаю, когда речь идет о научном туризме – это мне понятно. Я понимаю, когда речь идет о выборе условий жизни.

А.К.: А что значит "одно и то же"? Унифицированная система ориентиров…

Д.И.: Ну конечно! Все университеты преподают одинаково. Зачем между ними передвигаться? Очевидно, в поисках лучших условий жизни?

Вертикальное перемещение – это, во-первых, возможно только до определенного предела. По-настоящему элитные западные университеты – американские и европейские – по Болонской системе не работают.

На одинаковом языке не о чем разговаривать

А.К.: Дмитрий Павлович, сейчас очень важно разобраться в этих терминах. Но процесс же не нижегородский, не Гусь-Хрустальный, он же Болонский! Я к тому, что получается, в благословенной, так сказать, Европе, где, по крайней мере, в широком, народном и бытовом стереотипе, всё великолепно с наукой, и с мобильностью научной и так далее, и так далее. Они предложили процесс, соответственно, можно предположить, что они не для нас его придумали, вооружились им, добились страшных успехов, а мы теперь ноем, что у нас не получается – плохой процесс…

Д.И.: Вы знаете, о прекрасной Европе можно говорить долго, и в некотором смысле Европа действительно прекрасная. Правда, желательно при этом уточнять, какая Европа. Какая именно – и хронологически, и географически, культурно.

Но, перемещаясь между университетами, да, в какой-то мере можно осуществлять, наверное, какой-то выбор. Позволю себе небольшое отступление – когда-то в конце 50-х годов Эрих Ауэрбах, довольно известный немецкий литературный критик, написал скандальную статью, в которой писал, что мировой литературы больше не будет. Ну в чем был скандал? Его спросили – а почему ее не будет? А потому, что везде одно и то же, диалог возможен между разными, на одинаковом не о чем разговаривать. Грубо, совсем грубо – у вас Макдональдс и у нас Макдональдс – о чем мы будем говорить? О толщине котлет? Так они тоже одинаковые!

Вот это первое. Второе – я бы вернулся к проблеме перемещения по горизонтали. Болонская система обеспечивает решение одной специфической проблемы, которую иногда называют выкачкой мозгов.

В этой системе игра в догонялки не выигрывается

А.К.: То есть она гарантирует горизонтальное перемещение, в том числе – внимание! – через границы. Условно говоря, талантливый выпускник МГУ или МИФИ имеет возможности, и шансы, и желания, как часто бывает, стимулирован поехать за рубеж, и там со своим универсальным дипломом куда-то устроиться.

Д.И.: Это одна из причин, мне почему-то кажется, не единственная. Но одна из центральных. При этом все бы ничего, каждый имеет право перемещаться, но система многоэтажная, и над Болонской системой, как минимум, еще один этаж – на самом деле два, а здесь всё выстроилось под один этаж, это означает, что мы оказываемся в образовательной провинции. Причем далекой.

И в этой ситуации, когда выдвигается идея в общем правильная с моей точки зрения, - войти в рейтинги, сравняться с ведущими университетами, - то какие рейтинги, какие университеты, я тут не буду обсуждать. Но в этой системе игра в догонялки не выигрывается. Она принципиально не выигрывается.

А.К.: В такой системе - да. Ахилл, вы знаете, никогда не догонит черепаху в такой системе.

Д.И.: Согласен.

Попытки спасти ситуацию

А.К.: Кстати сказать, не вся Россия присоединилась. Вот, скажем, МГУ не присоединился. То есть формально, конечно, присоединился, но, по крайней мере, я помню множество выступлений, и ректора МГУ Виктора Антоновича Садовничего, который более или менее деликатно, дипломатично, но высказывал свои соображения относительно этого процесса и относительно того, как МГУ присоединится к нему.

Еще Санкт-Петербургский Государственный, и еще несколько вузов все-таки выбили себе некие особые условия, чтобы хоть как-то в этой нивелировке хоть каким-то заусенчиком выделяться из общей полированной поверхности…

Д.И.: Могу только согласиться с тем, что были предприняты те попытки спасти ситуацию, которые были возможны, это действительно так. И та попытка спасения, с которой мы сейчас имеем дело, называется интегрированная магистратура. И действительно, это спасает ситуацию, но все понимают, что не в полной мере. Почему?

А.К.: Подождите, на днях Садовничий опять сказал, что необходимо вернуться к пятилетней форме образования вместо нынешней странной и так далее. То есть…

Д.И.: Конечно! И вот это можно в полной мере только поддержать, конечно. Что мы имеем сейчас? Четыре года бакалавриата - это все-таки четыре года бакалавриата. Но потом, помимо наших студентов, которые продолжают учиться у нас,вот прошли у нас бакалавриат, и поступают в нашу магистратуру. В эту магистратуру может прийти в принципе кто угодно со стороны. Поэтому мы не можем просто продолжать. Или нужно устраивать параллельные магистратуры, или нужно предпринимать действия, которые обеспечат относительную автономность. Это магистратура для всех. Это первое.

И второе, нам ведь никто не говорил, никогда, что вот эти четыре года бакалавриата это, так сказать, нам подарок навсегда. Если следовать логике болонской системы, по-моему, ректор об этом говорил совсем недавно, то тогда впереди маячат три года бакалавриата, а между тем значительная часть стран Евросоюза уже работает по этому формату, то есть три плюс там что-то - практика какая-то, или что-то еще, но три года бакалавриат. С четырьмя плохо, говоря откровенно. Но переход на три - это просто катастрофа и закрытие любых возможностей по части, как бы это выразиться, конкурентоспособности в мире, которыми все еще российское образование обладает.

<…> Речь о том, что скажем в области гуманитарных наук, где все время прирастает информация, и все время меняется и не в сторону сокращения. Структура материала, который нужно дать, чтобы человек мог ориентироваться в некой информационной реальности, - резко съедается время, необходимое для нормального обучения. Пять лет, более или менее - это мне как-то понятно, пять лет бакалавриата вот нынешнего… Или специалитета…

Речь идет о том, что сейчас мы в результате получили необходимость сжимать программу до четырех лет, а в перспективе, если мы продолжаем ориентироваться на европейский выбор – ну, никто же не говорил, что мы продолжаем на него ориентироваться – до трех. Так вот у меня вопрос: где мы остановимся? Это первое.

И второй момент, понимаете, все-таки, в Европе, где процесс был долгим, нам только что объяснили, что с семидесятых это пошло – я не буду сейчас объяснять, что пошло с семидесятых, как это связано с событиями 1968 года и так далее…

А.К.: А это связано?

Д.И.: Ну конечно. Если европейские политики хотели повторения событий 1962 года, нужно было определенным образом оформить границы возможностей, как бы окормляемой студенческой массы. Они их оформили, но это заняло время. И даже там несмотря на то, что это заняло долгое время. 15 лет, где-то 20 лет.

Хотя на самом деле, разговоры о такого рода вещах начались сразу после Второй мировой войны, в Германии и не только. Вот, извините, когда существует плохая или хорошая единственная образовательная система, которая формировалась у нас 70 лет, и выясняется что за год, два, три мы должны, непонятно зачем, или за год, два, три осуществленного европейского выбора, взять другую – то это абсолютно стрессовая ситуация. От которой страдают не только преподаватели, но и студенты. Это изменит структуру учебного процесса, то есть дело не в том, что преподаватели резко испортились, а в том, что резко изменились условия работы и сократилось общее время оной.

Альтернатива?

А.К.: У Вас есть какая-то встречная концепция, система, удовлетворит ли она вызовы современного мира? В том числе его совершенно бесперецедентную для человечества информационную открытость, новые возможности и все прочее. Какая это система?

Д.И.: Если говорить о восстановлении советской системы - это невозможно, это что называется, проехали.

А.К.: А если нет, то что?

Д.И.: А если нет, то необходима полная мобилизация возможностей, национальной образовательной традиции во всей ее полноте, включая имперский опыт, включая и советский опыт. Говоря об имперском опыте, я имею в виду русскую традицию элитарного образования, говоря о советском опыте, я имею в виду опыт всеобуча.