Решение о том, когда человеку уйти, принимает душа

Сегодня состоялись отпевание и похороны моего близкого друга - философа, историка, поэта, писателя Владимира Игоревича Карпца. Он скончался 27 января 2017 года. О мертвых или хорошо, или ничего. В случае Владимира Карпца это просто: можно спокойно говорить хорошо, без страха погрешить против истины, отмечает философ и политолог Александр Дугин.

Я знал его много лет, работал, беседовал, ходил в один и тот же единоверческий приход. Но знал ли я его? А знаем ли мы сами себя? Знал ли он себя сам? Это трудный вопрос. Владимир Карпец был очень непростой человек, в нем было много измерений, и это замечательно – нет ничего тоскливее одномерных людей. Они даже высшую истину способны превратить в банальность. Владимир Карпец был их прямой противоположностью, указывает философ. Он видел метафизику там, где ее, казалось бы, и быть не может – в случайном разговоре в загородной электричке, в сборе грибов, в движении теней, в случайно брошенной фразе чужого разговора… Таких людей в последнее время почти не рождается. Все сплошь довольно просты, либо откровенно глупы, а это скучно…. Карпец был непростым и неглупым. Он был настоящим. Каким и положено быть человеку. И это, пожалуй, самое главное – не чины и заслуги, не количество рожденных и воспитанных детей или даже написанных книг. Надо провести отпущенный нам срок по-человечески – полно, во все стороны, ничего не боясь… И Владимир Игоревич так и делал. Не обращая внимание на то, как это выглядит, и что получается. Результативность не было его ценностью. Он прожил жизнь с интересом и удивлением. Трудную и энергичную жизнь интеллектуала, поэта, созерцателя. Он жил свободным человеком. Владимир Игоревич Карпец. И свободным человеком он умер.

Хайдеггер говорил: "Человек умирает ровно в тот момент, когда жизнь перестает нести в себе удивление". Это свободное решение – быть или не быть. Его принимает душа. И если ничего более не удивляет, то душа закрывает глаза, начиная смотреть только внутрь себя. И тогда она забывает о теле. А тело забывает о биении сердца и вздохе. И приходит спокойствие и холод. Душа же, расправив крылья, отправляется в свой первый полет. К немеркнущему солнцу духа. По крайней мере, так происходит у людей, уделивших за время своей жизни душе серьезное внимание, уверен Дугин. Владимир Игоревич Карпец был именно таким. Он учился летать. Непрерывно, настойчиво, исступленно. Тело ему в этом мешало. Теперь он, наконец, свободен.

Владимир Карпец был убежденным русским патриотом. Православным фундаменталистом, монархистом, сторонником Империи. Для него, как и для всех тех, кого я считаю своими друзьями, Крым был наш всегда – задолго до 2014-го. И всегда была нашей Новороссия, была и будет. У нас с Владимиром Игоревичем была общая страсть – Империя как высшее выражение Русского Порядка.

Но никогда Владимир Игоревич не был банален. А это значит, он умел становиться и на другую точку зрению – по ту сторону себя самого. Ему внятен был глубинный парадокс мысли, всегда заключающей в себе свою собственную тень. В русской истории, которая была для Владимира Карпца делом его жизни, он также видел напряжения и разломы, слияния и надрывы. Будучи сторонником чистого Духа, русского, глубинного народного Духа, он никогда не сомневался в апофеозе сильной державы, могущественного необоримого русского царства, напоминает философ.

Но вот передо мной последние стихи Владимира Карпца, написанные незадолго до кончины. Эти стихи – будто написаны уже в воротах, уже внутри смерти, а не только на ее пороге...

ВОРОТА
Неужели мы вправду все это прошли
И стоим у ворот зоревого Царьграда?
Корабли, самолеты… Корона вдали…
Но Заволжье когда-то сказало "Не надо"
"Нам не нужен их берег. Он мглист. Там конец".
Так рекли Капитон и Вавила Запсковский,
И лесник Муровецкий, и Федя-скопец,
И советский поэт Михаил Исаковский.
Но держава, когда она держит святые бразды,
Неприступна, неостановима.
Все равно, как бы ни было – ввысь, до звезды,
До последнего нашего Рима.
Но вот где-то по гати бредет старичок –
Зрит оттуда волну Цареграда…
А услышит – приляжет во мху на бочок
И головкой качает: "Не надо"
Так вот из века в век, во вся веки-века
Вера с правдою прю затевали…
Только где она, вера, где правды рука?
Смерть лишь знает, и тоже едва ли.

От человека безумно, страстно, яростно любившего Империю, заключает Дугин, это тихое предсмертно-посмертное "Не надо" дорогого стоит... Вечная ему память.