Красный угол с Еленой Шаройкиной. В гостях Владимир Меньшов

В разгар холодной войны Владимир Меньшов принес нашей стране премию «Оскар». Его фильмы обожает не одно поколение зрителей. А сегодня всемирно известный режиссер занимается непростым общественным служением: посещает тюрьмы и колонии.


Меньшов Владимир Валентинович – российский актёр, сценарист, режиссёр. Заслуженный деятель искусств и народный артист РСФСР. Лауреат Государственной премии СССР.

В разгар «холодной войны» получил премию «Оскар» за фильм «Москва слезам не верит» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке».

Известен своей принципиальной позицией в защиту отечественной истории от фальсификаций в кинематографе. Верит в особую историческую миссию России по сдерживанию либерально-капиталистических ценностей и утверждению справедливого миропорядка.

Горячо приветствовал возвращение Крыма и Севастополя в состав России. Службой Безопасности Украины Меньшову запрещён въезд на территорию страны. В 2017 году из личных средств передал один миллион рублей на нужды Донецкой народной республики.

Имеет государственные награды Российской Федерации за большой вклад в отечественную культуру и развитие кинематографа.

Председатель общественного совета по проблемам деятельности уголовно-исполнительной системы.

Женат на актрисе театра и кино Вере Алентовой. Дочь,  Юлия Меньшова - известная российская актриса и телеведущая.

 

Елена Шаройкина: Здравствуйте, Владимир Валентинович.

Владимир Меньшов: Здравствуйте, Елена.

Е.Ш.: Сегодня вы почетный гость программы «Красный угол» и телеканала «Царьград».

В.М.: Польщен.

Е.Ш.: Вы возглавляете общественный совет ФСИН, Федеральной системы исполнения наказаний. И, честно говоря, для кинорежиссера это несколько необычно. Ну, если бы вы возглавляли общественный совет при Министерстве культуры, или еще, ну, в подобном ведомстве. А тут – ФСИН. Это необычно, но почему это так?

В.М.: Предложили. Действительно, мне было тоже несколько удивительно. Но потом я подумал, что на этом посту я смогу помогать кому-то. И, действительно, ко мне стали обращаться с просьбами, когда я занял этот пост. Начали друзья из области искусства звонить, что вот друг попал…

А от сумы и от тюрьмы не отказывайся, это известно. Значит, друг попал в такой переплет, он совсем не виноват. Эта присказка обязательная, что никто не виноват. Все полтора миллиона наших заключенных – все невиноватые сидят. Правда, когда туда приходишь, они не отказываются, как правило. Потому что там статья, какая статья – понятно, наркомания, продажи наркотиков. Женщины сидят по этой статье. Наверное, это доказано. Значит, они не жалуются.

Стали ко мне обращаться. И я, действительно, сумел помочь. Помог даже двум-трем режиссерам, которые звонили и просили у меня на территории каких-то колоний организовать съемки. И всё это я решаю. Это очень тоже удобно... Но, с другой стороны, я уже проникся этой системой и людьми, которые там работают. Надо сказать, испытываю к ним искреннее сочувствие, к людям, которые работают в этой системе.

Потому что они военнообязанные, и их засылают в самые глухие уголки. Если это какая-нибудь тюрьма под Читой, где сидел Ходорковский. У него эпизод в жизни, даже и длительный, но всего десятилетний, а там люди работают всю жизнь, в этих местах. Камчатка или Приморский край – такие глухие места есть, где… Но надо сказать, порядок там хороший.

Е.Ш.: Вы в одном из своих интервью говорили, что в России существуют две непримиримые расы, говоря о «державниках» и «западниках». Вы считаете, что это какая-то постоянная болезнь России?

В.М.: Ну, если быть исторически озабоченным человеком и вглядываться в эти документы… Вот не далее, как вчера, я читал книжку, снял с полки книгу Ивана Сергеевича Тургенева, «Дым», называется повесть.  Действие происходит в Баден-Бадене. Повесть написана в 1867-м году. Это уже 150 лет с тех пор прошло. И там высказывает свои позиции, скорее авторские позиции, один из героев. Он «западник», он либерал, и он раздраженный человек, злой, и достаточно убедительно рассказывает свою позицию. Ну, вот он, это был первый всплеск, возможно… не первый.

Потому что первый был еще, пока Герцен здесь жил. И были образованы  партии «западников» и «славянофилов.  «Славянофилы» ещё одевались в традициях русских, и такие надевали костюмы, что кучера принимали их за персиянинов. Это было 1840-е годы, уже 170 лет назад. Герцен в 1847-м году уехал, а это столкновения были, относящиеся к началу 1840-х годов, между «западниками» и «славянофилами». Потом разделение прошло, и очень мощное, по войне, Крымской. Там мы напрямую столкунлись с Англией и Францией. С Англией мы были союзники не так давно, по войне против Наполеона, всего 40 лет назад. И вдруг они приняли живейшее участие в турецкой проблеме – прислали свой флот и захватили Севастополь, и Крым даже. Через некоторое время вышла книга Данилевского. И это было уже серьезно оформившееся, не только такое вкусовое различие. И оно не смолкало никогда. С тех пор никогда.

Е.Ш.: Ну, так сегодня получается, что люди, которые являются «западниками», с либеральным мышлением, очень часто они превращаются русофобов, и говорят как раз ту фразу, которая, как я поняла, вас очень раздражает: эта страна, в этой стране.

В.М.: Да.

Е.Ш.: Вы замечаете такие тенденции?

В.М.: Это сейчас особенно стало заметным, потому что они мимикрируют и меняются.

Дело в том, что, начиная особенно после Крыма, они поняли, что абсолютно лишены народной поддержки. Потому они в 1990-е годы они были властителями умов, и держали всё в своих руках, и люди их поддерживали, согласны были с их точкой зрения. Особенно когда они ссылались на страшный опыт Советского Союза. Но вдруг выяснилось… Как это, вы говорите, что Крым надо вернуть. И они испугались. Нет никаких сомнений, они перепугались. И они поняли, что лишились абсолютно социальной базы какой-либо.

И сейчас они меняются, вдруг начинают звучать какие-то слова, малопонятные, но, по большому счету, понятные. Что, дескать, ну, мы не так уж, в общем-то, на Советский Союз нападаем, и там было много хорошего.

У меня ощущение, что это такое стратегическое решение, принятое где-то в серьезных кругах. Что давайте, ребята, отплывать от этого берега… Пока это тактическое учение, тактические ходы.

Чудо

Е.Ш.: Если говорить о Крыме, о Крыме как о чуде сбывшемся. Вы в одном из своих интервью говорили, что это нечто сверхъестественное. Что даже заставляет поверить в существование Бога, либо русского Бога, вот я дословно цитирую.

В.М.: Да, это так. Это, действительно, решение, решение самого Путина, и решение отчаянное смелое.  Генезис этого решения не очень понятен. Каким он путем пришел к этому решению. И я, мы все любовались им в этот момент, когда он это принял.

Мне повезло, я где-то году в 2009-2010 проехал всю Украину. Там у меня задумывалась картина, документальная. И я проехал Украину. Был и в Западной Украине, в Крыму, в Киеве, разумеется, в Донбассе, в Харькове. И было так тяжело смотреть на наших русских, которые сидели тихонько, забитые в угол, и скулили. И рассказывали. Охотно рассказывали, как их зажимают, как не дают им говорить на русском языке. Уже тогда заставляли в университете Донбасса читать лекции профессоров на украинском языке. Это было еще задолго до майдана. Какие были бедные наши военные моряки в Севастополе, как они охотно жаловались. И я смотрел на них и думал: Боже мой, вы же военные, офицеры, ну, что же это…

Е.Ш.: Ну, а что они могли бы сделать?

В.М.: Не знаю, что-то могли бы. Потому что на их стороне была абсолютная народная поддержка, в Севастополе, абсолютная. Да я думаю, что и в Одессе можно было сделать.

И как они воспрянули сейчас. Я приезжаю в Крым каждую весну, я там председатель-президент фестиваля. Там сейчас совершенно другая атмосфера, люди вернулись к самим себе, к своим истокам, к своему настоящему существованию. Они кончили притворяться. А то надо же было там какие-то «Слава Украине» говорить, я не знаю, что они, как, они честь отдавали, все по-другому. Им пришлось присягать Украине. Там черт знает что было.

Е.Ш.: И, получается, Путин за них сделал все дело.

В.М.: По сути, да. Вот этим одним решением он перевернул судьбу Крыма. И, конечно, Крым никогда, никогда, конечно, не вернется. Что-то там какие-то раздаются голоса, что, возможно, еще когда-нибудь Донбасс и Луганск вернутся. Да об этом речи быть не может.

Е.Ш.: Вы думаете, что Донбасс и Луганск тоже не вернутся.

В.М.: Не вернутся. Не вернутся, потому что надо знать эту сволочь. Извините меня, этих западенцев, которые уже сотворили в Киеве это, и остались безнаказанными абсолютно. Из Одессы мне звонят друзья, рассказывают, что там происходит. Там нагнали, уже четверть Одессы – это западенские ребята, которые приехали. Там все равно работы нет, в Западной Украине. Вот их переселили. Они не знают, где там общежития, где они живут, но они задают тон любому маршу, любой демонстрации. Люди боятся 9-го мая выйти на улицы.

Е.Ш.: Да, выйти на 9 мая в Одессе в этом году – это был настоящий подвиг. Ну, я вам так хочу сказать. Что вам уже запретили въезд на Украину. А я уже в базе «Миротворец». Нам, конечно, терять нечего. Но я думаю, что наш сегодняшний разговор, конечно же, разозлит определенных людей на Украине.

В.М.: Да, если они смотрят.

Геополитика

Е.Ш.: Я надеюсь, что и они тоже смотрят телеканал «Царьград». Но вы же прекрасно понимаете, что не в западенцах дело. А, конечно же, все дело в том, что за этими конкретными политическими силами стоит Америка.  Америка, которую вы, кстати, в одном из интервью называли «империей зла».

И как вы думаете, а почему сегодня Америка, скажем так, все равно борется с Россией? Хорошо, когда был Советский Союз – тогда было понятно. Тогда была борьба с советской системой. А сейчас чем не устраивает Россия Америку?

В.М.: И тогда, и сейчас они боролись с одним. Это нам было понятно. Они-то знали, почему они борются. А нам было понятно. Потому что у нас с ними идеологическое противостояние… Да плевать они хотели на идеологическое противостояние. Для них надо было нас подавить, как центр сопротивления Америке. Мы были мировым центром сопротивления.

Америке. Мы были мировым центром сопротивления.

Е.Ш.: Остаемся?

В.М.: Набираем сейчас эти очки, для того, чтобы стать мировым центром сопротивления. Тут у нас, кажется, более наше руководство и, в частности, Владимир Владимирович более последовательно действует. Потому что у него особенного выбора нет. Уже он перестал понимать, что как им надо понравиться. Он уже понял, что никогда он им не понравится. И надо действовать на свой лад.

И тогда врубилась история с Сирией, которая замечательна. Когда мы смогли, в общем, уже погибшую страну, на манер Ирака и Ливии, погибшую страну, да и не в лучшем положении, скажем, Египет тоже, но, в общем, весь север Африки в таком находился положении, вдруг мы смогли эту Сирию вытащить из этой ямы. Мощнейшими военными усилиями. Красивыми, умными, продуманными усилиями вытащить из этой ямы. Это неожиданно, и это относится тоже к чудесам, в которых можно заподозрить вмешательство высших сил.

Е.Ш.: А если все-таки задуматься. Вы говорите о том, что Америка борется и боролась с нами всегда, и борется сейчас. И мы сейчас становимся постепенно тем центром, который противодействует Америке, который, ну, скажем так, уравнивает эти весы, или стремимся им стать. Какие ценности Россия сегодня отстаивает вот в этой геополитической борьбе с Америкой? Все-таки это ценностная конкуренция? Или это просто конкуренция за влияние.

В.М.: По большому счету, это ценностная конкуренция. У нас вообще с капиталистическим миром была ценностная конкуренция. И, когда нам сейчас рассказывают о нашем поражении в этом соревновании, это даже не умно. И с ухмылкой, с некоторой радостью рассказывают, что вот, ну, не удалось вам коммунизм-то. А капитализм процветает. Нет, он был, капитализм был обуздан существованием социализма и Советского Союза, в первую очередь. Был обуздан, в очень большой степени. Потому что наши ценности не совпадали с их ценностями. Потому что, как ни крути, у них на первом месте деньги. Деньги, успех, конкуренция, и конкуренция любой ценой. Это и есть сущность этого капитализма, который построили…

Е.Ш.: Ну, а сегодня в чем все-таки различия? Мы же тоже пошли по пути рыночной экономики.

В.М.: Не пошли.

Е.Ш.: Не пошли?

В.М.: Похоже, не пошли. Похоже, во-первых, не срабатывает наш опыт, не дает нам опыт социалистический уже, не дает нам без оглядки пуститься в эту капиталистическую систему опуститься. Потому что, все равно, как ни крути, мы вспоминаем более справедливое устройство общества, которое существовало, в котором мы жили. И, что бы нам сейчас ни рассказывали о Сталине, о Ленине, о Хрущеве, мы помним, что это было, распространялось на всех людей, справедливое это устройство. И какие-то там Навальные того времени, которые рассказывали нам, как подло устроена эта номенклатурная жизнь…

Е.Ш.: А как вы к диссидентам относились? Тогда, в советское время.

В.М.: До определенного времени весьма сочувственно, весьма положительно. До определенного времени. А потом стал замечать, что за этой идеологической борьбой стоит, вообще-то говоря, русофобия. Ну, там было много моментов, когда была возможность убедиться в этом.

Е.Ш.: Ну, а русофобию сегодня вы видите у определенной части общества?

В.М.: Несомненно.

Е.Ш.: А вот интересно. Есть такой термин, как «русофобия». Но такого термина, как «америкофобия», в общем-то, нет в мире. Но, между тем, к Америке, конечно, очень неоднозначное отношение.

В.М.: Нет такого термина, но америкофобия, как таковая, существует во всем мире. Все страны, скажем, Латинской Америки – они же там этих янки, у них это называется, или как-то по-другому, когда они «янки гоу хоум» говорили в свое время. Ну, весь этот мир, испаноязычный, Куба, Мексика – они ее ненавидят. Они-то знают, они конкретно испытывают на себе их пылесос, который вытягивает из этих стран самое ценное, любыми способами. Умеют, они это организовать умеют, они же, Господи, все-таки капитализм-то существует, слава Богу, сколько уже лет, хотя и не так стар, но лет 400 уже 500 существует капитализм. В той форме, в которой он сейчас существует. И они умеют это обставить, уговорить. И потом, когда ахают и думают, что же с нами происходит, но они не могут из нищеты подняться.

Е.Ш.: А как вы считаете, кто для Америки настоящий геополитический конкурент, мы или Китай все-таки?

В.М.: По-моему, мы, они, кажется, это объявили официально. По-моему, мы. Потому что они рассчитывают, что Китай они перехитрят. Но Китай, действительно, не так резко идет, не делает таких заявлений. Но в свое время это было,  я помню, 617-е китайское предупреждение. Все относилось к Америке, кстати, все эти предупреждения. У них там точка преткновения Формоза, этот самый, Тайвань. И они еще не известно, куда вырулят. Я думаю, что Китай еще в военном отношении не настолько окреп, чтобы бросить вызов Америке. Но это будет серьезно. Ну, у американцев уже есть опыт. У нас был тоже Советский Союз будь здоров какой. Они попробуют сейчас его разложить. Но тоже, так же, как нас. Но китайцы многому научились на нашем опыте.

Оскар

Е.Ш.: Вам дали высшую награду американской киноакадемии «Оскар» в 1981-м году, когда, в общем-то, «холодная война» была в разгаре. Ваш фильм стал лучшим иностранным фильмом. Как вы думаете, почему?

В.М.: Тайна сия велика есть. Потому что, чем дальше мы вглядываемся в устройство этого западного мира и западных наград, тем больше понимаем, что они в подавляющем большинстве случаев – это политические решения, а не художественные решения.

Надо сказать,  это был, действительно, со стороны академиков американских это был поступок. Рейган, один из самых главных антисоветчиков послевоенных, который объявил нас, действительно, «империей зла», который много чего наговорил, и подействовал по Советскому Союзу. И вдруг, в это время было принято такое решение. Никто не ждал, это уж точно, что никто не ждал. И они молодцы, что они могут так поступать, вопреки официальному давлению. Вот сейчас мы представили картину «Нелюбовь». Может быть, и ей тоже вот в разгар этого антисоветского шабаша, антирусского, антироссийского шабаша, который творится в Америке, может быть, и она пройдет тоже на этой волне, так сказать, может они окажутся диссиденты …

Е.Ш.: Ведь сейчас, чтобы получить приз на международном фестивале, русскому фильму достаточно быть критически настроенным по отношению к России. Мне кажется. Ну, не единственное условие, но обязательное. Вы согласны с этим?

В.М.: Да, согласен, так оно… Вы знаете, с западными критиками, с западной публикой разговаривать не очень легко. Потому что они гораздо более внушаемы, чем мы. У них нет опыта вот этого двойного существования, который мы набрали еще в советское время, когда на партсобрании сидят, дремлют, там что-то голосуют, потому приходят домой и разговаривают спокойно, безбоязненно или, в худшем случае, прикрыв подушкой телефон, разговаривают абсолютно свободно. И воспитаны мы на этом были, что это привычно, разговаривать.

Е.Ш.: Может быть, это и разрушило Советский Союз?

В.М.: Да, это, конечно, разрушило. Никаких сомнений. Что на будущее это надо всегда иметь в виду. И китайцы на это тоже научились, на нашем примере. А у этих нет этого. Они что говорят – то говорят. Что им говорят – то они потом повторяют. Вот это диссидентство у них очень незначительно. Вот у нас очень часто говорят о… Вот немцы же, они же вот извлекли уроки из Второй Мировой войны, они же денацификацию произвели, и так далее. И они стали совсем… Это ложь. Наглая ложь.

Им в этом мире существовать очень неуютно, где они должны отрекаться, и отрекаться, и отрекаться от своего прошлого, не так давнего. И от Гитлера, и от героев войны этой, Второй Мировой. И вот совсем недавно результаты опубликовали какого-то анонимного опроса, они тоже боятся это и анонимно сказать. Но вдруг вылезло, что они Гитлера любят, поклоняются, вспоминают его. Вся послевоенная немецкая история – она еще очень чревата взрывами. Потому что, когда их на самом деле отпустят, когда они почувствуют себя свободными от Америки, прежде всего…

Е.Ш.: А вы думаете, такое может произойти, при таком количестве баз НАТО

В.М.: Я рассматриваю нынешнее происходящее с ней как начало заката Америки. Возможно, это будет длительный закат, как все закаты, они не бывают близкими. Мало ли, нам предсказывали тоже, с 1917-го года предсказывали конец, а он растянулся на 70 лет для тех, кто ждал конца. Так что и мы тоже, возможно, можем ждать. Но Америка, безусловно, слабеет, и она резко теряет авторитет.

Е.Ш.: В советское время мы много говорили о цензуре, которая существует в нашем кино, на телевидении. Как вы считаете, в современной американской системе существует цензура? Ну, например, у кинематографа.

В.М.: Существует. И она, ну, вот этот вот, мы даже пытались перенять, там «закон Монро», не помню, какой-то установленный в 1930-е годы моральный кодекс кинематографиста, что вот это не надо, вот это не надо, и вот этого не надо. Это очень серьезный документ, который они подписали все. Это такое ограничение, что будь здоров. Сейчас, например, они взяли и ввели цензуру на курение в кадре. Половой акт можно, а курить нельзя.

Е.Ш.: А вы курите?

В.М.: Я давно уже бросил.

Е.Ш.: Ну, вы так горячо защищаете это право показывать курение. Почему?

В.М.: Ну, вот поэтому сейчас режиссеры с удовольствием идут снимать фильмы о 1950-х годах, где можно сидеть, чтобы пять человек в комнате курили, дым стоял столбом. Но это же 50-е годы… Я считаю, что это все равно цензура…

Е.Ш.: Ну, а идеологическая цензура существует?

В.М.: Идеологическая у них конечно есть. Думаю, что сейчас снять фильм с симпатией к русским, к Советскому Союзу невозможно в Голливуде, невозможно.

Е.Ш.: И дать такому фильму, комплементарному системе, как «Москва слезам не верит», тоже невозможно.

В.М.: Они умеют, действительно, нам надо учиться, учиться и учиться у них. Они умеют организовать такой критический взгляд на американскую действительность, что ты сидишь и любуешься, как они умеют, как они критично и самокритично к себе относятся. Ты любуешься. Да. Но все равно нельзя на ноте заканчивать, что все плохо. У них это просто заложено уже на генетическом уровне, у американцев.

Е.Ш.: Заложено в природе.

В.М.: В конце концов, он будет бороться, но он до конца. И он победит, потому что он американец. И он знает, как жить дальше. И он пример для всех, так сказать. И вот…  Это такое косвенное, тонкое, изящное, но это влияние – это цензурное влияние, в конце концов. Если бы он проиграл и победил этот злой сенатор, так сказать, победил в этом фильме, его бы одернули, этого режиссера.

Про оптимизм

Е.Ш.: Карен Шахназаров сказал, что, если вы хотите понять, что такое был Советский Союз, то посмотрите фильм «Москва слезам не верит». Советский Союз – это и есть «Москва слезам не верит». Если бы сейчас вы снимали кино о современной России, что бы это был за фильм? Какой бы это был жанр? О чем бы вы рассказывали?

В.М.: Ну, у меня все равно была бы комедия. Или, по крайней мере, мелодрама, как «Москва слезам не верит», мелодрама, на которой смеются, столько же, сколько и плачут, если не значительно больше, смеются. Это мой жанр. Это то, что называл Бахтин «мениппея». Но это слово не прижилось, такое вот переплетение жанровое. Мне кажется, например, что довольно неплохо о современной России рассказывает фильм «Горько» Жоры Крыжовникова, он же Андрей Першин. В нем я вижу немало узнаваемого. Но мне кажется, что у меня каждая картина получалась. Мне кажется, в 1995-м году я снял картину «Ширли-мырли» – это я пытался сделать о России 1990-х годов, и, мне кажется, она получилась, именно такой портрет я сделал. Вот в этом жанре фарса.

Е.Ш.: Когда у вас спросили: а что вы цените в современных молодых режиссерах? Вы сказали: ну, что ценю, ценю талант и ценю оптимизм. А что сегодня может вызывать оптимизм?

В.М.: Народ может вызывать оптимизм. Народ, который удивительным образом находит свое место в этой жизни, несмотря на то, что громадные усилия были приложены в 1990-е и в 2000-е еще годы, к тому, чтобы уничтожить веру в страну, в Россию, в людей ее, что тут всё какие-то недотыкомки проживают и неправильно всё делали всю жизнь, и сейчас делают всё неправильно. Удивительным образом вот всё переваривается в народном организме – и на поверку оказывается, что люди сохранили идеалы, сохранили свое понимание миросозерцания, свое место в мире сохранили. Это удивительно. Это просто поражает, каким же образом это удается, перебороть и пережить это происходящее. Когда тебе каждый день впихивают в мозги, что все неправильно было. А люди остаются в этом понимании. Мне это непонятно еще до сих пор. Хотя вызывает искреннее преклонение перед народом.

Е.Ш.: Народ, оптимизм – когда мы говорим о стране, о России. А в целом, в обычной, в будничной жизни, в жизни обычного человека, в вашей личной жизни. Что заставляет верить, что завтра все будет хорошо?

В.М.: Ну, я бы не сказал, что я такой оптимист, что верю, что завтра все будет хорошо. Завтра может разразиться атомная война.

Е.Ш.: Кстати, вы верите в то, что она возможна?

В.М.: Нет, не верю. Но я не верю, а Трамп, может быть, верит. Или кто там еще к этому причастен.

Е.Ш.: Трамп несколько киноперсонаж. Что вы скажете?

В.М.: Не знаю, пока до сих пор не определился. Ему, действительно, шага не дают сделать, он со связанными руками и ногами. И это очень показательно, что происходит сейчас в Америке, при ее демократическом устройстве. Когда президента связали просто. Крайне ограничили его. Не знаю, возможно, у него другие были позывы, когда он приходил к власти. Но там просто его каждый шаг под увеличительным стеклом рассматривают. Поэтому не знаю.

Что касается оптимизма, про который я вам не ответил, личного оптимизма. Да не знаю, может быть, встреча с хорошим человеком, с хорошей книгой, с хорошим фильмом меня возвращает в оптимизм. Я всю жизнь был несгибаемым оптимистом. Но последние какие-то годы стало у меня появляться сомнение, что так уж все будет хорошо. Но все равно, побеждает пока природный, прирожденный мой оптимизм. Всё будет хорошо.

Отцы и дети

Е.Ш.: Ну, может быть, не последнюю роль в этом устойчивом оптимизме сыграла семья. Ведь, на самом деле, мало у кого есть такая крепкая замечательная семья. И в чем секрет? В чем секрет вашей семьи?

В.М.: Секрет – я его даже не смогу сформулировать. Я могу сказать, что нам всегда интересно друг с другом. Интересно. Мы делимся друг с другом прочитанным, увиденным, услышанным, произошедшим. Мы делимся. И я с Верой, а потом присоединившаяся к нам Юля, а теперь уже внуки, мы все время друг друга расспрашиваем, как мы живем и что происходит. И у нас не притупливается интерес.

Е.Ш.: Спорите? Спорите о чем-то?

В.М.: И спорим, да. Ну, и с Верой спорим, и с Юлей много спорили. Теперь появились внуки, которые еще более спорщики, чем мы.

Е.Ш.: Что вызывает споры?

В.М.: Во-первых, может быть, просто разные оценки спектакля или фильма, и мы сильно схватываемся. Актерские работы. Это один из важных предметов наших споров. Мы, например, с Верой уже эти споры сгладили. Сейчас мы смотрим ребят на сцене и говорим абсолютно одни и те же слова.

Е.Ш.: Вы как-то говорили, что вы спорили с вашим отцом, и тогда вам казалось, что вы были правы. А сейчас, вспоминая те споры, если говорить о поколениях семьи?

В.М.: Ну, у меня были только политические споры. Конкретно это было связано со Сталиным и с культом личности и с докладом Хрущева, который тогда оглоушил всю страну, этот доклад, и вызвал вот этот вот первый поколенческий разрыв. Когда молодые стали говорить старшим: как вы жили, что вы делали…

Е.Ш.: Вы тогда говорили так.

В.М.: Что вы натворили, да, почему вы молчали. У меня это отражено в фильме «Москва слезам не верит». Герой Басова говорит: почему мы молчали, всё допытываются. Сейчас легко говорить. Попробовали бы в наши времена. Молодые самонадеянно заявляют: уж мы бы не молчали. Но он-то знаете, что будете вы молчать и никуда не денетесь. Придет это время, когда вы поймете, что молчать правильней. Ну, и молчали тоже. Механизм молчания же разный тоже. Они не сводятся только к трусости. Они сводятся и к пониманию, что ты совершенно некстати будешь сейчас со своими осуждениями. В тот момент, когда вся страна верит, идет на подъем, когда верят в партию. А Сталин был воплощением партии вполне. Поэтому что ты будешь вставать на пути этого восторга, скажем так. Нет.

О царе

Е.Ш.: Вы начали говорить о современной Америке, о том, что, на самом деле, никакой демократической системы и нет. Свободы слова, абсолютной демократии, в общем-то, наверное, не существует. Таким образом, мы приходим к тому, что разные системы показали свою нежизнеспособность. Демократия показывает, фашизм показал. А что вы скажете о России? А России, кстати, свойственно желание иметь одну сильную руку, которая управляет. Как вы считаете, тема царя – она близка русскому человеку?

В.М.: Нет.

Е.Ш.: Нет?

В.М.: Нынешнему молодому человеку…

Е.Ш.: Русскому, как…

В.М.: Монархии, да, возвращение?

Е.Ш.: Да.

В.М.: Нет, я думаю, что это… Хотя, вот я имею в виду, в той ее форме, в которой она существовала.

Е.Ш.: Мы не говорим о той форме. Мы говорим о принципе…

В.М.: О принципе если говорить. Что, сейчас, по сути дела, не монархия у нас?

Е.Ш.: Ну, единоличное правление.

В.М.: Да.

Е.Ш.: Ответственность царя перед народом, такая глубинная.

В.М.: Все институты демократические существуют.

Е.Ш.: Такая форма монархии – она же может существовать в России.

В.М.: Зачем монархией-то это называть?

Е.Ш.: Хорошо, давайте назовем как-то по-другому. Как это можно назвать?

В.М.: Диктатура это, получается.

Е.Ш.: То есть, вы за диктатуру.

В.М.: Нет.

Е.Ш.: Ну, и какую форму вы предлагаете? Какая идеальная форма правления?

В.М.: Не знаю. Я не знаю. Это предмет большого мирового совещания, которое все равно ничего не решит. И это появится неким чудом…

Вера

Е.Ш.: Вы знаете, на что я обратила внимание, и сегодня, во время нашего разговора, и просматривая ваши интервью ранее. Вы очень часто говорите о чуде. Вот о Крыме – о чуде, сейчас – о некоем чуде. А чудо – оно нераздельно связано с понятием веры. Православие в вашей семье какую роль занимает?

В.М.: В моей очень незначительную. Потому что я, под влиянием семьи… Вера ходила регулярно в церковь, ставила свечки, и так далее. Но это была ее жизнь. Юля неожиданно, лет в 17, в 16, пришла – стала очень активным религиозным человеком, стала бегать на заутрени, на все праздники, соблюдать посты, и так далее. Сейчас у нее несколько этот неофитский запал спал. Но она все равно весьма верующий человек. Мы её не крестили, кстати. Она сама крестилась и детей крестила.

Я не крещеный. Поскольку отец был уже коммунистом, и, когда я родился, его в НКВД призвали. Короче говоря, так вот мы существовали… Мы Юле не мешали… Это уже наше было, так сказать, интеллигентский взгляд на это дело. Это твой выбор. Она взрослый человек уже была.

Но некоторое время назад, лет десять назад, в моей жизни появился человек, очень большая умница. Он, несмотря на свое воинское звание генерал-лейтенанта, несмотря на возраст написал несколько томов книг по истории Византии. Он тоже пришел к вере довольно поздно, но очень активно пришел. И вот у него Византия связана с его перерождением духовным. И он стал нас убеждать, что надо, Владимир Валентинович, ну, как же вы не крещеный, и так далее. Вера со своей стороны говорила, что, действительно, мы после смерти в разных отделениях окажемся - я со всеми крещеными, а ты некрещеный.

В итоге четыре года назад мы с Верой все-таки пошли в церковь. Меня повели к очень серьезному священнику, одному из таких серьезных людей в православной церкви, где меня крестили, и мы с Верой даже обвенчались. Но я привыкаю к этому положению, я не знаю пока. Слово «чудо» я не употребляю, в связи с Православием, а употребляю в общечеловеческом смысле, скорее.

Завтра

Е.Ш: Очень хочется поговорить с вами о будущем. И, безусловно, взяв цитату из вашего творчества, из фильма «Москва слезам не верит». Помните, знаменитейшая фраза, когда говорилось о том, что скоро театра не будет – останется только телевидение. Вы знаете, мы сейчас, работая на телевидении, слышим эту же фразу, что скоро телевидения не будет, останется только интернет. А как вы думаете?

В.М.: Подозреваю, что к этому движется, да. На своем примере я это прекрасно вижу. Но я знаю и по своему окружению. Вера, я ей подарил планшет, всё, она уже телевизор не смотрит. Она все время по планшету смотрит без конца какие-то новости… Приходит Юля – телевизор давно дома не включает. Она смотрит новости, что ей надо, она посмотрит на этом самом. Внуки – то же самое, совершенно не испытывают дискомфорта от того, что телевизор в доме не работает. Редко-редко. Это мы приходим к ним в гости – и я прошу включить телевизор. А им не надо этого телевизора. А молодые ребята – какой же телевизор, я не могу их оттащить от не то что планшета, от этого телефона чертова. Потому что первое, что они делают, они вынимают и сидят, набирают эти кнопочки.

Е.Ш.: Да, телевидения, возможно, не будет. Но театр-то остается?

В.М.: Театр остался. Ну, конечно, и телевидение, в этой форме, в ограниченной значительно формой, как и … Театр пережил, выжил, и стал… Тот театр, о котором говорили в фильме «Москва слезам не верит», этап его, который был в 1958-м году, он умер, просто. Я помню хорошо. Я приехал в Москву в 1961-м году, поступил и смотрел эти спектакли в театрах. И они были заунывно скучны.

Единственный, слава Богу, тогда пробился новый театр, назывался «Современник», в который мы все ломились, и мечтали посмотреть их премьеры. Это был слабый свежий голосок. Потом появился Любимов. Потом появился новый театр. Новый, который перестал соревноваться с кинематографом в правдоподобии, потому что там он уступал ему. А стал, наоборот, искать свои формы, в которых может существовать театр. И он оказался чрезвычайно интересным. Появился Эфроса театр.

И уже было, в Москве три театра. Конечно, в провинции было похуже дело. Там и телевидение позже сдаст свои позиции, безусловно. Театр вроде выжил. Кинематограф тоже выживет. Он сейчас переживает кризисный период, безусловно. У него нет новых тем, нет сценариев хороших, по большому счету. Найдет свою нишу, найдет меру условности кинематограф … Полагаю, что и телевидение тоже, безусловно, выживет, только найдет свои новые формы. Появятся талантливые неожиданные люди, их не предугадаешь никогда, с чем они появятся и какие они принесут истории, и что они будут по телевидению рассказывать. Видимо, новости по телевидению станут уже только для бабушек, которые не могут себе позволить купить планшет или что. Потому что провинция вся, все-таки, как ни крути, в короткое время произошла эта революция электронная. И они все сели на хорошие телефоны.

Е.Ш.: Если поговорить о будущем России в целом, учитывая все, что мы сказали, геополитические аспекты, способ правления, скажем так, каким вы видите будущее нашей страны?

В.М.: Мне кажется, что мы все равно вернемся к социализму. И не только мы, а мир вернется к социализму. Потому что капиталистический путь развития для мира невозможен. Вот подражание Америке, в ее нынешних формах… Ну, это давно известно, что они там потребляют, не знаю, 40% энергии мировой, являясь тремя процентами населения.

Е.Ш.: Социализм, как более справедливая форма распределения ресурсов, перераспределения... А если говорить о мечтах? Прогнозы – это одно. Если говорить о мечтах, какую бы Россию вы мечтали видеть?

В.М.: Ну, какую. Если мечты, то, конечно, обильную, изобильную, счастливую.

Е.Ш.: Знаете, вы как-то сказали, что мне гораздо ближе люди, которые любят Россию, чем, естественно, те, которые не любят. Безусловно, вы говорили об этом уже классическом споре «славянофилов» и «западников». Но, если говорить о России как стране, которую любят или не любят, за что Россию можно любить и за что Россию можно не любить?

В.М.: Можно я вас отошлю к Тургеневу и к его роману «Дым», чтобы вы посмотрели. Там просто цитатами сплошными разговор, за что не любить. Но говорит человек, который любит Россию. Правда он не может смириться с этим славянофильством, в его чистом виде. За это, конечно, можно не любить, когда, раздирая рубаху на себе, Россия – мы лучше всех. Это противно наблюдать.

Но не менее противно, когда изощренно говорит человек, постукивая ручкой об письменный стол: вот это гадость, вот это гадость у русских, вот это противно у русских… Вот тоже вызывает нарастание какой-то, причем, не логического противостояния, а прямо желание задушить, какие-то физические действия предпринять. Что ты несешь, почему ж такой ненавистник-то? А можно, во всем можно найти такие качества. Знаете, как муж и жена, которые развелись. Там такая была любовь, такая была любовь. А потом, особенно женщины, находят такие недостатки в этом ушедшем от нее муже, что он и такая сволочь, и такая сволочь, и мерзавец. Боже мой. И ты понимаешь, что это необъективно, что говорит человек, пока у него это горит, очаг возбуждения, с ним ничего не переспоришь. Потом, может быть, это проходит, и успокаивается человек. И уже к старости можно говорить. Да неплохой был парень, да, – скажет она.

Е.Ш.: Ну, а вы, как вы считаете, вы изменились с годами? Вы когда-то говорили, что я понял, как много у меня недостатков, над которыми надо работать. Вам удалось победить какие-то свои недостатки?

В.М.: Нет, не удалось. И это, в общем, мечты неисполнимые. Все дневники мои были наполнены вот этим: надо вот это побороть, вот это побороть, и к этому, к 1-му числу, к Новому году… И всегда наступал Новый год – и ничего не получилось. Конечно, научение происходит, научение. Но характер, который порождает твои недостатки, в общем, порождает, он закладывается и на генном уровне, и в детстве. Какие-то вещи я в себе воспитывал, и воспитал. Воспитывал хорошие вещи. Что-то удалось, чему-то я научился, действительно. Я, скажем, помню мои первые опыты в написании сценариев, они были, графоманские, смешные и так далее. Сейчас я уже владею этим искусством. Ну, кое-что появилось, в общем.

Е.Ш.: В ваших фильмах всегда побеждает любовь. Она настигает героев, она побеждает, она награждает героев. Это, конечно, наверное, самый главный признак вашего оптимизма. Потому что ваши фильмы – они очень оптимистичны. Я хочу поблагодарить вас за участие в программе «Красный угол». И хочу пожелать, чтобы оптимизм вас никогда не оставлял.

В.М.: Спасибо. Попробуем так жить дальше.

Е.Ш.: Спасибо большое.

Подписывайтесь на канал "Царьград" в Яндекс.Дзен
и первыми узнавайте о главных новостях и важнейших событиях дня.

Читайте также:

Уничтожить здоровье: Жадность, кумовство и коррупция в Орловской области
Загрузка...
Загрузка...