сегодня: 20/09
Святой дня
Преподобный Макарий Оптинский

Великий Второй

Великий Второй

73 года со дня кончины Владимира Немировича-Данченко

25 апреля 1943 года скончался Владимир Иванович Немирович-Данченко - русский драматург и театральный режиссер, один из основателей Московского художественного театра.

В дуэте двух великих - Немировича и Станиславского - ему всегда по умолчанию отводилась вторая роль. В исторической перспективе многие воспринимают его таким же довеском к Станиславскому, как Энгельса - обязательной нагрузкой к Марксу. В этом был один из его талантов: помочь начинанию свершиться, сделать замысел живым, поставить на рельсы - и потом уйти в тень. Сегодня его бы, скорее всего, назвали гениальным продюсером. Самолюбивый, как все большие художники, он вряд ли любил эту роль вечного второго - но играл ее идеально.

Язвительный Булгаков, выводя Немировича в "Театральном романе" под именем Аристарха Платоновича, описывает сцену, в которой герой книги ходит вдоль стен, увешанных портретами режиссера в обществе великих литераторов - Тургенева, Толстого, Островского, наконец, Гоголя. В ответ на недоуменный вопрос о возрасте Аристарха Платоновича его секретарша обижается: "У таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует. Вас, по-видимому, очень удивляет, что за время деятельности Аристарха Платоновича многие имели возможность пользоваться его обществом?"

У Булгакова были с МХАТом свои счеты - в "Театральном романе" он дал желчному перу полную волю. Но ведь можно было иначе: Немирович-Данченко был мостиком из советской реальности в ту, старую Россию, в ее великую литературную традицию. В старомодном костюме, с усиками и стриженной фрейдовской бородкой, он был чудным обломком кораблекрушения, бесценным артефактом былой эпохи.

Разумеется, он не был и не мог быть знаком с умершим в 1852 году Гоголем, но действительно знал и Островского, и Толстого, и еще двоих, кого Булгаков не упомянул, - Достоевского и Чехова.

ТАЛАНТЛИВЫЙ Я

Если открыть любой американский учебник сценарного мастерства, на одной из страниц обязательно встретится имя Chekhov. Чехов - одно из божеств Голливуда. Его диалоги - это библия каждого сценариста, пример того, "как надо".

Немирович-Данченко познакомился с Чеховым в 1880 году - они стали друзьями и вели активную переписку. Через год первая пьеса Немировича "Шиповник" (неплохо рифмуется с чеховским "Крыжовником") пошла на сцене Малого театра, потом были еще пьесы и романы. Сейчас трудно поверить, но гиперпродуктивный Немирович был в то время известнее и успешнее Чехова. Притом что сам он Чеховым восхищался, и именно ему принадлежала фраза, являющая кристальный, даже пугающий для амбициозного художника образец честности: "Чехов - это как бы талантливый я".

В 1896 году премьера чеховской "Чайки" прошла безо всякого успеха, пьеса же Немировича-Данченко "Цена жизни" - наоборот, успех имела оглушительный и принесла автору Грибоедовскую премию. Именно тогда Немирович впервые решительно, резко не захочет быть незаслуженно первым, добровольно отойдет в тень - откажется от премии, заявит, что не он, а Чехов ее более достоин.

История не терпит сослагательного наклонения, потому и нам не к лицу фантазировать, что было бы, если бы Чехову не встретился однажды амбициозный, феноменально трудоспособный, успешный и при этом болезненно честный по отношению к самому себе режиссер и драматург, безоговорочно признавший его, Чехова, первым. Если б не поставил потом его "Чайку" и "Трех сестер" так, что ахнула сначала Россия, потом Европа, а потом и Америка. Не будем гадать, а просто зафиксируем тут, что без Немировича того Чехова, которого изучают в школе и боготворит Голливуд, просто не было бы.

СО СТАНИСЛАВСКИМ И БЕЗ

Основание МХАТа было идеей Немировича - он сам вышел на Станиславского, заразил его идеей нового театра. Первая встреча их в "Славянском базаре", по воспоминаниям Станиславского, продлилась 18 часов. Поначалу эти двое мирно разграничили сферы влияния: Станиславский занимался формально-визуальной частью, Немирович-Данченко - литературно-содержательной, плюс к тому он же, как прирожденный менеджер, взял на себя организационные вопросы.

Первые пьесы - "Чайку", "Вишневый сад", "Дядю Ваню" - ставили совместно. На постановке "На дне" Горького противоречия уже стали неразрешимыми. Немирович-Данченко тогда продавил свой собственный метод. Станиславский признал, что пьесам Горького он адекватен, но принимать его отказался. На афишах спектакля не было указано имен ни одного ни другого режиссера. Более поздние спектакли отцы-основатели МХАТа ставили уже по отдельности.

В столкновении двух режиссерских миров, двух представлений о том, "как должно быть", у Станиславского была фора - у него была его знаменитая "система", его хрестоматийное "не верю!", его подход был описан словами и оформлен в метод. Немирович был более интуитивен, его понимание "как надо" - менее уловимо. Наверное, это в очередной раз определило его на роль "второго".

Он поставил грандиозных "Братьев Карамазовых" (9-часовой спектакль, растянутый на два вечера), классических "Трех сестер", наконец, "Кабалу святош" Булгакова, изобразившего его Аристархом Платоновичем. В годы революции и гражданской войны он открыл самое, казалось бы, непредставимое - музыкальную студию при МХАТе: ставил оперетки, а потом и оперы, в 1925 году повез их в Европу и Америку, где они снова имели оглушительный успех. Тогда же голливудская компания United Artists предложила ему контракт. Немировичу-Данченко в тот момент, по сути, было некуда возвращаться: конфликт со Станиславским достиг апогея, музыкальную студию лишили помещения. Великий Второй принял предложение, и в Голливуде остался.

ЭХО ВЕЛИКОЙ РОССИИ

Мечты о том, чего бы наворотил Немирович-Данченко, останься он в Голливуде чуть подольше - самые сладкие (это сослагательное наклонение - самое притягательное). Взгляды и методы Немировича сложились в царской России, свою культурную родословную он вел от Островского и Чехова, которые умерли, революции не увидев. В России советской он был эхом мертвого голоса - ростком, выдернутым из родной почвы и посаженным во мхатовскую банку. Американцы, собственной культурной традиции лишенные, научились гениально адаптировать чужую. А Голливуд в те времена и вовсе впитывал все, как губка. Здорово пофантазировать, как этот росток дореволюционной империи вымахал бы на почве плодородного Голливуда, как русская драматургия засияла бы в цветах Technicolor, а чеховские диалоги американским звездам объяснял бы тот, кто был Чехову другом. Не срослось, не сложилось: Немирович жил на вилле, ездил на машине с водителем, ходил на вечеринки с Чарли Чаплиным... а студии не ставили ни одного его сценария.

"При постановке фильма из русской жизни требуется прежде всего борода, как вошли уже в традицию водка, самовар, тройка, - писал он брезгливо в одном из писем. - В финале "Анны Карениной" Каренина должна выйти замуж за Вронского". Голливуд ходил тогда в коротких штанишках и даже близко не подошел еще к той драматической сложности, которую ему хотел сообщить странный русский джентльмен, принимавший издевательства над романами Толстого так близко к сердцу.

Большая часть труппы Данченко тогда осталась в Америке. Он уехал через полтора года - навстречу свертыванию НЭПа, сталинскому террору, навстречу первым годам войны. Наконец, навстречу примирению, потом снова ссоре и, наконец, последнему примирению со своим другом-врагом Станиславским - уже на свежей могиле. Великий Первый умрет в 1938 году, а Великий Второй будет произносить речь, определяя Первому его место в вечности.

Восстановим справедливость: в вечности по-настоящему ярко сиять смогут только оба. Первый - который создавал. И Второй - без которого создание было бы невозможно. 

Подписывайтесь на канал "Царьград" в Telegram, чтобы первыми узнавать о главных новостях и важнейших событиях дня.
Новости партнеров

Новости





Наверх